Вероника Евгеньевна Иванова 
Берег Хаоса

Берег Хаоса – 1

://www.fenzin.org
«Берег Хаоса»: Лениздат, «Ленинград»; СПб.; 2006
ISBN 5-289-02295-3
Аннотация

Путь к власти редко бывает прямым: сколько городов и весей придется пройти, не сможет предсказать самый умелый прорицатель. Ремесло захватчика хоть и прибыльно, но рискованно: никогда не знаешь, с каким отпором придется столкнуться! И стоит трижды подумать, прежде чем высаживаться на берег Хаоса!

Вероника ИВАНОВА
БЕРЕГ ХАОСА

Нить первая.

Волны замерли
В ожидании бури:
Вдруг, пройдет мимо?

Перо неуверенно качнулось и замерло, упираясь наконечником в вязь каракулей на листе невыбеленной бумаги, грубые волокна которой, быстро смекнув, чем можно поживиться, принялись жадно всасывать в себя остатки чернил, все, до последней капельки. Не прошло и вдоха, как тонкий хвостик последней в строке буквы обзавелся соседом – бурым топким болотцем с причудливой береговой линией. Да, не надо было углубляться в размышления: и бумага попорчена, и чернила впустую израсходованы. Капелюшечки, конечно, но сам факт… Бережливее следует быть. Даже с казенным имуществом.
«Когда нежной розой алеет восток и…»  
А собственно, что «и»? Положим, с первой строчкой я справился, но переводу подлежит вдесятеро большее количество совершенно невразумительных сведений. Иногда жалею, что связался с Гебаром: такая лавина эльфийских частушек мне и в страшном сне не могла привидеться. Зато теперь… Хотя во всех неприятностях есть крупица пользы: если бы не случайная встреча с любителем инородной поэзии, я забросил бы свои стихоплетческие забавы до лучших времен. То есть, до самого отправления в мир иной. Но судьбе было угодно другое, и она столкнула меня нос к носу с человеком, который, услышав из моих уст: «Да так, рифмую под настроение», быстро нашел применение свободному времени. Моему, разумеется. Правда, надо отдать Гебару должное: он сам делает тщательный и подробный перевод с эльфийских наречий. И тиранит им меня.
Ладно, вернусь к трудам неправедным. Что там дальше?
С группой рун, обозначающей «время суток вскоре после начала восхождения дневного светила из-за горизонта», проблем нет. А о чем поведает второй фрагмент рунного узора? «Ночное светило теряет свою силу, неспособное сравниться сиянием со светилом дневным, восходящим все выше и выше». М-м-м…
Ох уж этот Гебар со своими деталями! Почему не написать «солнце» и «луна»? Только потому, что в оригинальном тексте они именуются по-эльфийски – Sahlary и Mehlary? Можно подумать, блюстители закона заглянут в эти жуткие каракули и приговорят к недобровольному, но щедрому взносу в королевскую казну за «пренебрежение традициями и попирание устоев»! Ерунда. Не приговорят: им хватает доходов от молодежи, вовсю распевающей на улицах зачастую непонятные, но странно притягательные и необыкновенно мелодичные песни пусть и чужого, однако несказанно богатого на таланты народа. Глупо продолжать бороться с тем, что уже победило, но, как говорится, «мы – будем». Потому что упрямые.
Я тоже упрямый. И домучаю строчку сегодня! Хотя бы одну.
Но сначала придумаю рифму на «восток». «Исток», «росток», «лепесток» – самые очевидные, следовательно, нужно выбросить их вон: я же поэт, а не грубый ремесленник… Уж лучше бы был ремесленником, право слово!
А неочевидное? Восток, восток, восток… Ударение на последний слог, непременно… Сочетание букв «сто» необходимо. М-м-м. Сто, сто, сто… Может, чем-нибудь их разбавить? Добавить еще одну буковку между. Например, «в». Получается «ство», и это уже приятнее. Потому что… Есть очень хорошее и, главное, подходящее слово. Волшебство. Сияние луны, которое исчезает, теряясь в свете восходящего солнца. Теряясь. Тая. Есть!
«И тает в рассвете луны волшебство». Ай, какой я молодец!
Дальше в записи Гебара заглядывать не буду: они воистину бесконечны, а мне только позавчера удалось закончить и отослать предыдущий заказ. Нет, писать стихи самому и проще, и удовольственнее. Жаль, что мало кому это требуется, особенно осенью: вот по весне, наперебой с котами, остервеневшие от любви кавалеры завоют и вспомнят, что ни одна дама в мире не сможет остаться равнодушной, получив надушенный листок с проникновенными строками. И будет у меня много работы… И деньги будут. Если поборю своего самого страшного врага – лень.
Я откинулся на спинку кресла, продолжая крутить в пальцах перо. Точнее, то, что от него осталось. Спасибо Дарису, постарался: понимаю, дел мало, скука смертная, но разве это повод хвататься за ножницы и заниматься стрижкой перьев? Получившиеся огрызки способны очаровать только слепого. До момента, когда он нащупает неровные края срезов, не далее. Да и наконечник уже поизносился: линия получается слишком толстая, чернила так и норовят стечь в самый неподходящий момент. Придется в ближайший день отдохновения забыть о покое в мягкой постельке и с раннего утра отправиться на другой конец города в лавку, торгующую товарами для письма. Нет, разумеется, буду закупать перья и бумагу исключительно для собственных надобностей, а на службу, так и быть, снесу то, что медленно, но верно приходит в негодность дома. Тем более, тратить буду свои монеты, а не казенные, потому что полагающиеся на содержание управы деньги, равно как и жалованье служащих в управе людей, никак не хотят добраться до места назначения…
А все-таки, что идет по тексту дальше? Ох уж эти трируния! Впрочем… Последняя группа состоит всего из двух закорючек. Занятно. Смена ритма? Надо бы хоть послушать, как это звучит в эльфийском исполнении… Ладно, приду домой – послушаю. Можно было притащить пьюпа в управу, но чегой-то я с утра оказался на удивление ленив: задора хватило только на разжигание печи и заваривание свежего травяного настоя, который и прихлебывался мной все то время, которое обычно расходовалось на то, чтобы окончательно проснуться, собрать сумку и одеться. В итоге перечисленные действия исполнялись впопыхах, на скорую руку и, разумеется, их результаты не страдали совершенством. А самое главное из них – окончательное прощание со сном – вовсе смогло осуществиться только по моему пришествию на службу, и то не сразу: зевал еще долго, часа полтора.
«Взгляд, своим цветом более всего походящий на морскую воду, наточенная кромка лезвия, предзимние заморозки». И это все – описание взгляда? У самого глаза соберутся в кучку, пока сообразишь, что имелось в виду сочинителем. А последнее двуруние? О чем расскажет оно?
«Полупросьба, полуприказ, требование не нарушать тишину, обращение к тому, от чьего лица ведется повествование». Хм…Если отставить в сторону поэтику и романтику, все сводится к очевидно-простому: заткнись. Видимо, слушатель уже настолько устал от разглагольствований певца, что желает только покоя. Но ведь от меня требуются красивые и по возможности близкие к первоначальному смыслу стихи, а не грубая проза (которая, как ни говори, а все же больше соответствует жизни)… Ладно, буду «украшать».
«Заткнись», значит. Угу. Ага. Допустим, можно заменить это словом «замолчи». А как быть с просьбой-приказом? С одной стороны должно чувствоваться повеление, а с другой, как бы поточнее выразиться… Что обычно чувствуешь, когда просишь? Отчаяние. Ну да, конечно: если у вас все уже есть, и просить не нужно. Просьба рождается от нехватки, а нехватка в свою очередь сопровождается недовольством, в крайних случаях перерастающим в самое настоящее отчаяние, уж в чем, в чем, а в этом вопросе я разбирался. Долго и нудно… Хорошо, оставим пока в покое последнюю строку в куплете и обратим взор на предпоследнюю.
Взор, да. Сине-зелено-голубой, если верить переводу. Вместе получается «лазоревый». А что, вполне приемлемо: и поэтично, и понятно. Лазоревый взгляд… Нет, лазоревые глаза. Которые смотрят… волком? Отнюдь: сказано про что-то острое, наточенное. Лезвие. Глаза-ножи? Слишком просто звучит. Глаза-кинжалы? Уже лучше. Мечи? Точно! У меня же как раз получается окончание строки на «-чи»! Мечи лазоревых глаз. О, простите, забыл еще одну подробность: «заморозки». То бишь, взгляд холодный. Замороженный. Ледяной? Все складывается и совершенно чудно.
«Лазоревых глаз ледяные мечи» – чем не третья строка? И что же они делают, ожидая от находящегося рядом певца исполнения сокровенного желания «замолчать»? Не просят и не приказывают, а делают что-то другое, близкое, но стороннее… Может быть, заклинают?
Есть. Попал в цель.
«Лазоревых глаз ледяные мечи меня заклинают: „Молчи!“
Наверное, стоило сначала заглянуть в конец песни, чтобы сдуру не описать трагедию там, где имеется всего лишь милое объяснение в любви, но… Лениво мне. К тому же, вполуха послушав оригинал, не возьмусь утверждать, что в нем все радужно и безоблачно: отдельные переливы мелодии очень даже тревожны.
Ну, теперь точно: все! Устал. Хотя многие (если не подавляющее большинство) полагают работу ума делом простым и не требующим особых усилий, я почему-то после каждого стихоплетства сам себе напоминаю ситри. Напоминаю после использования, разумеется, становясь таким же выжатым и жалким. Надо было сделать перерыв, ой надо было! Хоть ювеку не думать о рифмах и поэтических красивостях… Впрочем, еще не поздно: вроде в ближайшее время служба не собирается очнуться от забытья и заставить бросить все силы на ее исполнение, так что…
– Тэйл, тут тебя хотят видеть.
Лицо Дариса, открывшего дверь и заглянувшего в мой кабинет, выглядело встревоженным и растерянным одновременно. Положим, второе качество было присуще старшему тоймену от рождения, причем, присутствовало только в его внешности, а не во внутреннем отношении к миру, а вот первое, проявляющееся крайне редко, заставило напрячься и меня. Но можно было не тратить зря душевные силы: то, что случилось вдохом спустя, все равно превзошло бы самые жуткие ожидания и любые фантазии.
Отодвинув Дариса, совершенно не сопротивляющегося напору, в сторону, в мою скромную обитель вошли четверо. Впереди – низкорослый, и видимо вследствие этого мнящий себя персоной, заслуживающей пристального внимания, живчик возраста, перевалившего за средний, но далекого от преклонного. Коротко стриженые волосы с проседью, некогда, по всей видимости, черные. Такие же темные и масляно поблескивающие глаза, круглые и маленькие. Умильная улыбка силится придать губам дружелюбное выражение, в короткопалых кистях – кожаная папка с медными уголками. Одет, как полагается в управах, приближенных ко двору: только темные тона и дорогие ткани. Строгий камзол, застегнутый на все пуговицы, безукоризненно белое и кричаще скромное кружево воротника, штаны заправлены в мягкие голенища сапог. Не верхом приехал, а в карете, значит… Заказчик? Все может быть.
Но продолжить осмотр не позволили. Живчик улыбнулся еще шире и противнее, обращаясь ко мне:
– Вы здесь старший?
В какой-то мере, действительно, старший. Из тех троих, кто сегодня взял себя за шкирку и пришел на службу. О, что это я до сих пор сижу в кресле? Невежливо. Встаю, коротко кланяясь:
– Да, пока нет ллавана, слежу за порядком в управе.
– Могу я узнать ваше имя и должность?
– Меня зовут Тэйлен. Должность – вьер.
Пришелец оживился еще больше, и причина стала ясна очень быстро: 
– Рад познакомиться, heve Тэйлен! Надеюсь, мы с вами быстро сможем найти общий язык.
– Как пожелаете, heve…?
– Салим, heve Салим!
– А могу я узнать, что именно привело вас…
– Конечно!
Он открыл папку, извлек из нее плотный пергаментный лист, отягощенный восковым печатным оттиском, и протянул мне, натужно-воодушевленно сообщая:
– Будем работать вместе!
Это с какой же такой неожиданной радости? Опускаю взгляд на безукоризненно выписанные и завидно черные строчки букв: мне такая тушь большую часть времени только снится.
«По распоряжению ллавана Головной управы… heve Гоир… за неоднократные нарушения подчиненности… назначить служебное следствие… временное исполнение обязанностей ллавана Малой управы… возложить на предъявителя сего, heve Дьясена… до окончания следствия.»
Вот так новость. А я-то надеялся отправиться на трехдневье отдохновения в состоянии покоя… Все внутри ухнуло и обрушилось вниз, куда-то в область пяток. Вместе со скромными планами и надеждами.
– Heve Дьясен?
Из-за спины живчика выступил новый пришлец – грузный, с одутловатым лицом и странно застывшими навыкате глазами, одетый в том же духе. По форме одежды мужчин вообще можно было бы назвать близнецами, только один был до крайности оживлен, а второй до той же степени крайности заморожен. Или отморожен – как кому больше нравится (лично я, по некоторому размышлению, счел более соответствующим действительности второй вариант).
Кланяюсь и ему:
– Рад познакомиться, heve.
Он не издал ни звука, судорожно кивая. Испуган? Растерян? Не верит счастью назначения на ответственный и значимый пост? Хе-хе-хе. Насчет поста: сомнительное счастье, на мой скромный взгляд. Хотел бы я посмотреть на того умника из Головной управы, который прислал нам нового ллавана. Наверняка ведь расписывал в самых радужных красках, куда отправляет бедолагу, говорил, какое место денежное, да как богато обставлено… Угу. Денежное. Второй месяц сидим без каких бы то ни было денежных поощрений за добросовестный труд. Гоир, конечно, кое-что получил в обход казначейства, потому и отправился с легкой душой на южные лечебные воды поправлять здоровье, а вот простым смертным доходы на поддержание себя в живом и здравом состоянии, как водится, не положены.
– Мы можем поговорить здесь?
Живчик озирает мой кабинет – пять на восемь футов с мебелью в составе стола и пары кресел, а также нескольких открытых шкафов по стенам, на полках которых высятся кипы бумаг. И присесть-то негде…
– Давайте пройдем в другую комнату.
Веду их в переговорную – она чуть ли не вдвое больше, а уж по количеству мест для сидения превосходит обстановку моей обители и вовсе в три раза. Сегодня комната пустует: престарелая дама, ведущая переписку и переговоры с заказчиками, в силу преклонного возраста и временного отсутствия ллавана тоже не утруждает себя каждодневным посещением управы.
– Пригласите всех работников, – уже совершенно по-хозяйски велел Салим. – Мы объявим волю головного ллавана.
– Да, разумеется.
Десять шагов по коридору, и я у дверей кабинета, в котором располагаются старшие тоймены управы.
– Чего там?
Это спрашивает Дарис: двадцать три года, рост выше среднего, смуглая кожа, глаза темные, волосы цвета мореного красного дерева, черты лица крупные, маловыразительные, женат и счастлив в супружестве.
– Все идем в переговорную.
– Зачем?
А это уже Ксантер: двадцать четыре года, рост высокий, глаза светло-зеленые, волосы светло-каштановые, черты лица не менее крупные, но более привлекательные, чем у Дариса, не женат, но собирается. Наверное. Может быть.
– Новое начальство приехало.
– Что?!
– Ладно, идем: сейчас все узнаем из первых рук.
Парни переглянулись, словно посмотрелись в зеркало: оба выглядели одинаково испуганными, но я не стал дожидаться новых расспросов хотя бы потому, что сам пока не знал ни единого ответа, и вернулся в переговорную.
Когда мы трое уселись перед четверкой незнакомцев (двое не представленных оказались сопровождающими охранниками, о чем можно было догадаться и без объяснений, по каменным рожам и отсутствию мысли в глазах), живчик тоже малость растерялся: 
– Это все работники управы?
– Да, все, кто сегодня на службе.
Кажется, Салим не ожидал такого развития событий, потому что сделал паузу аж на несколько вдохов. Впрочем, ему, судя по всему, мало что могло испортить настроение: тишина оборвалась так же внезапно, как и началась.
– Разрешите представить вашего нового ллавана: heve Дьясен!
Ксантер не преминул спросить:
– А со старым что?
Вообще, тоймен-красавчик (коим его не без основания полагали все особы женского пола) отличался умением общаться с кем бы то ни было и мог очаровать и расположить к себе любого собеседника, но временами нарочно менял местами настойчивость и наглость. Салим, надо отдать ему должное, взял себя в руки и отнесся к выпаду благодушно:
– Вот прочтите, здесь все изложено.
Уже знакомый мне пергамент перекочевал в руки Ксантера. Дарис заглянул приятелю через плечо, и оба тоймена долго и внимательно изучали представленную писанину, потом, растерявшись и помрачнев еще больше, вернули лист обратно.
– И… что будет?
Хотя в этом месте настоятельно требовалось участие новоявленного ллавана, живчик вновь не позволил тому сказать и слова:
– Как это что? Вы будете работать, как и прежде!
– Как и прежде?
– Ну конечно! Ничего не меняется, просто теперь над вами будет начальствовать другой человек, вот и все! Под его дланью управа станет богатой и процветающей! Вы только посмотрите, как убого она обставлена сейчас! Мы переедем в центр города, у вас будут большие, светлые кабинеты, с бейисинскими коврами и креслами, обитыми кожей…
И будем мы счастливы, в общем. Что ж, многое становится ясным, но погожу с выводами. Пока.
Салим заливался соловьем, но недолго:
– Пока вы можете вернуться туда, где находились, а мы поговорим с heve Тэйленом.
Парни не заставили себя упрашивать и быстренько убрались в коридор, а живчик обратился ко мне:
– У вас есть ключи от кабинета ллавана?
– К сожалению, нет.
– Он всегда держит их при себе? А если понадобятся какие-нибудь бумаги?
– Heve Гоир уехал всего на месяц, а у нас сейчас нет никаких срочных дел, так что и смысла оставлять нам ключи не было.
– А вы – его доверенное лицо, я правильно понял? И распоряжаетесь здесь?
– Я только слежу за порядком.
– А печать?
– Наверное, в кабинете.
– У вас нет даже печати? Как же вы замещаете ллавана?
– Я же сказал: всего лишь наблюдаю и по мере надобности решаю незначительные вопросы.
Моя откровенность произвела на Салима нехорошее впечатление. Нехорошее, впрочем, исключительно для меня: узнав, что ни печатью, ни правом подписи под документами, ни прочими властными полномочиями я не обладаю, живчик вычеркнул имя «Тэйлен» из списка тех, с кем имеет смысл что-либо обсуждать. 
– Так-так-так… Что ж, heve, тогда скажите, где хранятся свитки договоренностей?
– А здесь и хранятся, – я кивнул на стенные шкафы.
– Нам нужно с ними ознакомиться. И с платежными обязательствами тоже.
– О, тогда вам нужен наш пэйт.
– И где он?
– Отдыхает в имении за городом.
Салим смотрел на меня уже как на умалишенного, хотя с самого начала беседы слышал из моих уст только правду и ничего кроме правды.
– Когда же он появится здесь?
– Когда закончится его ювека отдохновения. Дня через три.
Живчик и новый ллаван несколько ошарашенно переглянулись.
– Столько ждать мы, разумеется, не можем… Тогда обойдемся без пэйта: вы можете передать нам все бумаги?
– Да. Но только по описи.
Хотя я всего лишь вспомнил принятую в государственных управах процедуру передачи бумаг, Дьясен смутился, а Салим мимолетно нахмурился, впрочем, спустя мгновение снова расплывшись в любезной улыбке:
– Конечно, по описи!
– Будем составлять сейчас?
– Сейчас, разумеется, сейчас!
Я покорно взял из невысокой стопки бумаги чистый лист, открыл чернильницу и приготовился писать. Салим выгреб с одной из полок шкафа кучу свитков, свалил их на стол, взял первый и начал диктовать:
– Договоренность с городской управой Малледека. 
Возражаю (и откуда только смелость взялась?):
– Нет, так не правильно. Нужно указывать число и месяц заключения договоренности, предмет и цену.
Живчик скривился, но не посмел перечить, углубляясь в содержание свитка:
– Договоренность от пятнадцатого дня первого месяца сего года, на средоточение магических ортисов в границах Малледека, цена… сто пятьдесят восемь лоев.
Пишу, не особенно торопясь, потому что перо ощутимо дрожит. Вместе с рукой.
– Так, дальше…
Но что следовало дальше, я так и не узнал: новоявленный ллаван подошел к Салиму и что-то прошептал на ухо. Живчик обрадованно обернулся ко мне:
– Пожалуй, не будем сейчас тратить время: бумаги ведь никуда не убегут, верно?
– Но я могу передать их вам только по описи и…
– Разумеется! Займемся этим завтра. Вы ведь не против, heve Тэйлен?
– Нисколько. А что нам делать сейчас?
– Расходиться по домам: уверен, у каждого из вас найдется, какие дела переделать!
– Как пожелаете.
– Да, только сдайте ключи от кабинетов, – будто спохватившись, добавил Салим.
– Ключи?
– Ну да. Вас что-то смущает?
– Нет, не то чтобы…
Черные глаза живчика стали колючими:
– Во всех управах принято хранить ключи у одного человека, который приходит первым. В вашей управе был другой порядок?
– Да, у каждого ключ от того кабинета, где он работает.
– Теперь порядки будут другие! – В тоне голоса Салима проскользнуло злорадное торжество. 
Другие, так другие. Я снял со связки ключ от переговорной и положил на стол.
– Мне нужно забрать кое-что личное, потом занесу свой ключ.
– Разумеется, heve, разумеется. И скажите остальным сделать то же самое!
– Как пожелаете.
Охранники пришлецов подпирали стены коридора. Я прошел мимо, зябко передергивая плечами, как всякий раз при встрече с сильными мира сего, и заглянул в кабинет к тойменам.
– Все могут идти домой. Ллаван отпустил.
Парни было обрадовались, но веселье продолжалось всего несколько вдохов, потому что следом за разрешением разойтись по домам услышали:
– Только ключ от кабинета оставьте.
– Тебе?
– Нет, тому, пегому коротышке.
Дарис подозрительно сузил глаза:
– Это еще зачем?
– Вообще-то, так принято во многих управах 
Сразу мне не поверили, но, учитывая, что в отличие от парней я успел поработать в разных местах, мое слово все же было принято к сведению. А для лишнего подтверждения правоты пришлось виновато улыбнуться и сказать:
– На самом деле.
– А если не оставим?
– Будут проблемы.
– Он что, собирается шарить по кабинету? – Предположил Ксантер.
– Вполне возможно. Так что забирайте личные вещи и можете идти.
Тоймены вяло кивнули, но тут же усомнились в целесообразности моего предложения:
– В разгар дня?
– Неохота?
– Так не ждет никто… А если придем, сразу запрягут во что-нибудь. Ты же знаешь, дома дел всегда вдоволь!
Это верно. Но если нас сейчас разгонят, куда отправляться? На трактир денег нет, а гулять на свежем воздухе погода не располагает: с утра был морозец, а после полудня хоть и потеплело, но в небе повисли неприятного вида тучи, грозящие пролиться мелким, однако от этого ничуть не менее противным дождем.
– И что будем делать?
Ксантер подмигнул:
– У нас еще один ключ есть. Этих проводим, а сами вернемся.
Идея была одобрена молча, в самые сжатые сроки и единогласно. Я собрал черновики со стола в своем кабинете, уложил их в сумку и с чистой совестью отдал ключ Салиму. Тоймены сделали то же самое, к вящей радости пришлецов, которые не стали задерживаться и спустя минуту после прощания убрались восвояси, оставив нас наедине с невеселыми думами.
Дождавшись, пока новое начальство исчезнет из видимости, Ксантер выудил из сумки запасной ключ, открыл кабинет, и мы расселись по креслам. В гробовом молчании. Так и сидели, пока Дарис не хлопнул ладонями по коленям: 
– Ну что, по кружечке?
– Уверен?
– А что мы теряем?
– Вдруг, эти вернутся?
Мое справедливое опасение было вдумчиво оценено, после чего Ксантер уверенно махнул рукой:
– Не вернутся! Ключи они взяли и вряд ли догадаются, что у нас есть еще.
Правильно, делать ключ к замку, к тому же, магически усиленному, стоит денег, и просто так, по щедрости душевной, никто не заказывает лишний пяток зачарованных металлических загогулин. Значит, можно не сомневаться: пришлецы не вернутся. Уж до завтра, совершенно точно.
– Ну так как? – Не желал угомоняться Дарис. – Пьем?
– У меня денег с собой только на полкувшина, – честно признался я.
– Ничего, у меня есть!
– И у меня тоже, – кивнул Ксантер. – Родители только вчера из имения прислали.
Оба тоймена выжидательно обратили взоры на меня. Почему-то во всех вопросах, касающихся серьезных вещей (а что может быть серьезнее выпивки?), требуется мое мнение или, на худой конец, разрешение, хотя вполне можно напиваться без меня. Да парни и развлекаются без моего участия не реже раза в неделю. Зачем сейчас спрашивают? А вот зачем: есть такое слово «уважение». Чем заслужено и когда, ума не приложу, но оно имеется и никуда не собирается исчезать, временами изрядно осложняя мне жизнь.
– Ну?
Взгляды стали еще нетерпеливее.
Я взвесил все «за» и «против», прислушался к нехорошему эху дрожи, зарождающейся где-то под ребрами, вздохнул и кивнул:
– Почему бы и нет?
Мигом повеселевшие Дарис и Ксантер навестили близлежащую лавку, вернувшись с парой кувшинов светлого эля и мешком вяленой рыбы. Питие обещало стать затяжным и стало таковым: мы просидели до самого вечера, разве что не до темноты, и разошлись по домам весьма нетвердой походкой.

***

Принятие на грудь эля в количестве, превышающем половину кувшина, всегда сказывалось на моем самочувствии дурно, но этот раз в корне изменил представления о запасах внутренней силы: ночь прошла без сновидений и ворочания с боку на бок (одиночный поход на кухню с целью смочить пересохшее горло водой прошел без участия сознания, потому нарушением сна не засчитывался), а поутру, проснувшись и взглянув в зеркало, я понял, что ни одному малознакомому человеку не докажу факт вчерашней пьянки, хотя отраженная стеклянной гладью картина особо не впечатляла.
Здравствуй, рожа.
Набрякших «мешочков» под глазами нет, но сами глаза мутные и рассеянные, из-за чего взгляд кажется тупее, чем обычно, а и без того невнятный болотный цвет – омерзительнее. Цвет лица как у поросенка: розовый, здоровый и совершенно не соответствующий присутствующим ощущениям. Нос… шмыгает недавно заведенным насморком. Кажется, немного припух? Нет, горбинка (которой неоткуда было взяться, если принять во внимание курносых родителей) просматривается четко. Даже морщины на лбу незаметны. Правда, их всего-то две и обе мелкие, но в недобрые дни они изо всех сил пытаются обозначиться яснее, в попытке состарить мое лицо лет на пять, а то и десять. Не скажу, что сей факт сильно огорчает: в свое время я даже безуспешно старался выглядеть старше, чем позволяла внешность. Но теперь, по прошествии лет и приобретении какого-никакого, а опыта, сохранение молодости внешнего облика представляется полезным хотя бы по той простой причине, что молодого человека никогда не принимают всерьез. Конечно, это доставляет и определенные неудобства, но выгоду приносит не меньшую: пока тебя считают олухом, перед тобой не скрывают истинных чувств и мыслей.
А что у меня с волосами? Бурые. Грязные. Нечесаные. Длинные. Рискую быть осмеянным, но все же заявлю: длинные волосы куда удобнее коротких. Короткую стрижку вечно нужно подравнивать и следить за ее нахождением в первозданном виде, челка же, к примеру, растет настолько быстро, что начинает лезть в глаза чуть ли не сразу после выхода от цирюльника. А когда твои волосы все одной длины и спускаются ниже плеч, их легче легкого стянуть ремешком в хвост, который не будет мешать. Ну, в крайнем случае, взять шпильку и заколоть свернутые валиком пряди, как поступают женщины и самые модные модники при дворе. Нет, что ни говорите, стричься не буду! Одна только есть морока: утомительное мытье и долгая сушка. Но если это действо производить не чаще двух раз в ювеку…
Глубокий зевок напомнил о необходимости проснуться как можно скорее и с наименьшими последствиями. Надо выпить чего-нибудь горяченького. Но ни в коем случае не горячительного! Хватит. На сегодня. Наверное. Может быть.
Кухонная плита, как водится, поупрямилась, но все же разродилась теплом от горящих дров. Я водрузил на железный лист грелки ковш с водой, дождался появления дружных пузырьков, залил кипятком мелкорубленый лист тэя (сорт из средних по дороговизне: четверть лоя за фунт, хватает ювек на восемь, если заваривать только утром и вечером) и уселся за стол, хмуро наблюдая за тем, как клочки сушеных листьев, разбухая от воды, опускаются на дно кружки.
Смена ллавана – чего от нее ждать? Чем она грозит или, напротив, чем может быть выгодна?
Прежний, Гоир, человек глубокоученый и известный в высоких кругах, сволочь еще та: ни одного лишнего сима не заплатит, хоть в лепешку расшибись. Вечно стонет, что слишком велики траты на содержание управы, да на переписку, да поездки к заказчикам, забывая одну нехитрую вещь. Да, все перечисленное важно и нужно, но кто-то должен еще и выполнять заказ, потому что за воздух ни один здравомыслящий покупатель платить не будет. Вот мы и делаем: Дарис, Ксантер и я. По мере сил и умения. И что особенно греет душу нашего ллавана, не требуем за содеянное непомерной платы, являясь людьми сговорчивыми и трезво смотрящими на… Не совсем трезво, что уж лукавить, но вполне дружелюбно. Вот уже больше трех лет смотрим и надеемся на чудо. Надеемся, что совесть Гоира, наконец-то, проснется. Иногда, кстати, сон этой самой совести переходит-таки в дремоту, и тогда ллаван даже выплачивает нам поощрения, не слишком щедрые, но все равно приятные. Вот только этот год не задался с самого начала, и мы давно уже сидим в ожидании жалованья, задерживаемого Головной управой в Меннасе – славной столице не менее славной Сааксанской Империи. И судя по отягчающим ситуацию обстоятельствам, имеем шанс вообще ничего не дождаться.
А все вечный спор между двумя столицами, с рождения или с момента поселения ставящий жителей одной и другой по разные стороны от линии фронта! И угораздило же меня обосноваться именно здесь, в Нэйвосе…

***

Собственно, Империя стала называться таковой именно в те времена, когда неугомонный король Таккор решил расширять свои владения на северо-запад и двинул армии к соседским границам. Кое-что отвоевал, кое-что потерял, но в целом упрочил свое влияние, а на вновь обретенных землях, посреди болот и лесов, на берегу мелководного залива построил город, который назвал Нэйвосом – «новой жизнью». И переехал туда со всем двором, перенеся столицу из Меннасы. Разумеется, меннасцы не обрадовались: столько веков жили припеваючи, а тут все блага, а в особенности, государственная казна, скрылись из виду. Но спорить с Таккором было смерти подобно, и недовольства на время поутихли, даже сын, внук и правнук человека, впервые провозгласившего свои владения «империей», управляли страной из Нэйвоса. Но знатные меннасцы не теряли ни надежды, ни упрямства, и когда к власти пришел Герим – трусливый и обидчивый император, внушили ему, что новая столица расположена слишком близко от границы, неровен час, соседи решат напасть и прочая, прочая, прочая. Ерунда, что соседи – мирные рыболовы, не способные набрать армию даже в тысячу раз меньшую, чем имперская: Герим поверил, обманулся, испугался и повелел двору вернуться обратно. К торжествующей радости меннасцев и гордому презрению нэйвосцев. С тех пор вот уже более полутора веков мы живем, как кошка с собакой, а жаль, потому что вражда никогда не приносит ничего хорошего. Ни одной из сторон.
Будучи жителем Нэйвоса, я тоже обречен ненавидеть Меннасу. И ненавижу, ничего не могу с собой поделать. Называю свой город не иначе, как «северной столицей», и искренне люблю. А противостояние продолжается и будет продолжаться до скончания времен по очень простой причине: мы дети разных родителей, и уж это я понимаю лучше многих. Меннаса родилась, как рождается большая часть городов – из мелкого поселения на берегу реки, и несет в себе дух первородной простоты, не способной принять изменения от начала и до конца. А Нэйвос… Он изначально строился, как город. Даже более того: как столица. На пустом, не обремененном предысторией, а следовательно, заблуждениями, верованиями и устремлениями месте. Ровные улицы и дома, отстоящие друг от друга на строго определенном удалении. Широкие площади. Тенистые парки, в которых дозволяется прогуливаться и простым людям, а не только знати. Роскошные дворцы, оставленные под присмотром не пожелавших ехать за императором и потому отлученных от придворных милостей вельмож. Ремесленные кварталы, в которых живут и работают одни из самых лучших мастеров Империи. Целые улицы, обжитые творческими людьми: поэтами, живописцами, певцами и музыкантами. И самое главное, Академия, собравшая в своих стенах большинство талантливых учителей, способных почти любого провинциального невежду научить высокому искусству обращения с магией.
Мы все учились в Академии: и я, и тоймены. Правда, не в том Крыле, куда втайне мечтает попасть каждый, не в Крыле Владеющих. Мы учились в Крыле Пользующих, там, куда направляются отсеянные во время главного отбора несчастные. Впрочем, можно ли называть несчастным тех, кого признали годными для работы с черновыми заготовками? Это не меньший труд, чем складывать заклинания прямо из потоков Силы, а уж осваивать его… Врагу такого удовольствия не пожелаешь. Зато по окончании обучения тебя охотно возьмут в любую управу, потому что помимо возможности обращения с магией ты умеешь себя вести с влиятельными господами, знаешь счет, можешь грамотно составлять письма и обладаешь поистине нечеловеческим терпением.
Каждый из нас если и витал в облаках в отношении своих талантов, то к моменту получения диплома Академии уж точно представлял пределы возможностей. Я, к примеру, лишился иллюзий еще на четвертом году обучения, когда понял, что даже среди отсеянных не блещу умом. Конечно, принимать к сведению собственную ограниченность было трудно. Болезненно. Мучительно. По всякому было. Но раз оказался уже не первый, а второй, и все прошло проще. Я сказал себе: «Не годишься на большее? Довольствуйся малым. И постарайся быть достойным того места, которое занимаешь». Подозреваю, Дарис и Ксантер тоже испытали нечто подобное. А может, и не испытали, а сразу были готовы к тому, что получили. Может быть. Но кому из нас не хочется быть кем-то лучшим и более значимым, чем выходит на самом деле? Очень хочется. Хочется, но не получается, и мы рано или поздно приходим к выводу: надо держаться за то, что имеешь, а не собирать решетом дождевые капли.
Поэтому, наверное, мы трое и работаем у Гоира. Хотим доказать, что можем приносить пользу даже с нашими невеликими талантами. Хотя бы пользу самим себе, если всему остальному миру наши старания не важны. Работаем, не перетруждаясь, но и особо не отлынивая. Притираемся друг к другу… Точнее, уже притерлись так сильно, что не представляем службы порознь. Вроде и общего у нас мало, но тех тоненьких струн, что звенят в едином ритме, хватило. Забавно? Я скажу: страшно. Когда привязываешься даже не к клочку мира, а к человеку, очень трудно избавиться от такой связи. Невозможно.
И вот теперь что-то изменится. В какую сторону? Хуже вряд ли будет: меньшее жалованье, чем нам платится, попросту не вообразить. Но перемены такая мерзкая штука, которую тягостно и ждать, и принимать, и переживать. Не люблю перемены. Ненавижу. Но если новый ллаван окажется щедрее старого… Засуну свою гордость и прочие чувства подальше, потому что помимо высоких материй есть еще и ежедневная потребность кушать, пить, отдыхать и получать удовольствие. А все перечисленные действа успешнее производятся при наличии денег, не правда ли?.

Нить вторая.

Плавный ток реки
Рвется первым порогом.
Сойти на берег?

– Heve Дьясен, как новый ллаван, желает лично познакомиться с каждым из вас. Heve Тэйлен, Вы, как старший по чину, наверное, побеседуете первым?
Салим прямо-таки истекал медовым сиропом любезности, приглашая меня в кабинет. Кабинет ллавана. Вскрыли замок? Скорые ребята, ничего не скажешь. И право имеют: печать Головной управы вкупе с личной подписью тамошнего начальника заявляет о правах пришлецов ясно и громко. Хотя могли бы подождать возвращения Гоира, потому что не по-людски как-то распоряжаться в чужом кабинете и рыться в личных вещах. А вернуться наш временно отстраненный собирался дня через три, в начале следующей ювеки, следовательно, нет никакой нужды торопиться и вести себя, как хозяева, тем более, во время проведения служебного следствия.
Дьясен, все такой же замороженный, с немигающими глазами и обвисшими щеками сидел по одну сторону от стола, живчик уселся по другую. Стул, предназначавшийся мне, был поставлен аккурат напротив окна, за которым вовсю светило осеннее солнышко, уже не горячее, но по-прежнему ослепляющее. Прямо мне в рожу светило, заставляя щуриться, вертеть головой, и мешая рассматривать моих собеседников. Или допросчиков? Второе стало совсем похоже на правду, когда Салим (при полностью одобрительном молчании временно нового ллавана) начал интересоваться, где и как я живу. Но сначала Дьясен все же задал вопрос. Один. Самый существенный, по всей видимости.
– Расскажите, чем занимается управа?
– Претворяет в жизнь мудрые и дальновидные повеления Его Императорского Величества. Описывает средоточия ортисов, heve.
– Что-что?
Я почувствовал, что мои глаза наперекор бьющему в них свету расширяются. Назначен управлять, а сам не знает простейших вещей о вверенной ему управе? Экая странность.
– Средоточения магических ортисов в границах поселений. Мы запрашиваем у городских управ необходимые сведения, собираем их воедино, изучаем, производим расчеты и…
– Да-да, – перебил меня Салим и небрежно кивнул, казалось бы, старшему по чину: – Считают, расписывают. Это сейчас не существенно.
Это и несущественно? Наша основная работа не интересует наших новых начальников? Все удивительнее и удивительнее. А что же их интересует?
Ответ на свой вопрос я узнал спустя вдох, когда живчик спросил:
– Какую договоренность вы сейчас выполняете?
– Никакой.
– Как это?
– Добиваем остатки по уже завершенным. Знаете, в одном месте не ту букву напишешь, в другом… Всегда есть, что исправить.
– Я правильно понимаю: сейчас у вас нет никакой работы? – Уточнил Салим, не скрывая возникшего азарта.
– Никакой.
– Так зачем вы ходите на службу?
– Я же сказал: исправляем огрехи. Ждем новых договоренностей. И ждем, когда из Меннасы поступит наше жалованье.
– А разве оно вам не выплачивается?
– Да месяца четыре сидим без жалованья.
Я стараюсь никогда и никому не лгать, ни без нужды, ни по ней. И в особенности, не лгать серьезным людям, потому что в случае допроса в местах не столь уютных, как наша управа, попросту не смогу повторить свою ложь от начала и до конца, не ошибаясь. Можно, конечно, заучить вымысел, но зачем тратить силы и время, если проще говорить правду? Тем более, черные глаза Салима правде-то как раз и не верят.
Ну да, жалованья не было. Но Гоир вел дела не только через Имперский монетный дом, и кое-что нам все же перепало. Крохи, разумеется, но с голоду пока не померли. 
– И как же вы живете все это время?
Пожимаю плечами:
– Так и живем.
– Нэйвос не самый дешевый для проживания город, – ехидно протянул Салим.
– Это точно! 
– Откуда же берете деньги?
На этот вопрос можно было и не отвечать, а принять оскорбленную позу и заявить что-то вроде: «не ваше дело». Но если пришлецы – ребята расторопные (а так пока и выходит), им ничего не стоит узнать то, что и так общеизвестно. Зачем же заставлять людей тратить время, а заодно вызывать к себе лишние подозрения?
– Мне помогают родственники.
– А кто они?
Судя по интересу к вещам, совершенно не относящимся к работе управы, живчик и лупоглазая молчащая рыба по имени Дьясен, работать не собираются: эта простая мысль промелькнула и унеслась прочь, затерявшись среди просторов пустого сознания, чтобы вернуться позже более уверенной и обдуманной.
– Моя матушка служит в поместье вблизи Энхейма. Отец умер, но был ветераном Болотной войны, и за него Империя платит пенсию вдове и детям. Перебиваемся кое-как в надежде на лучшее.
– О да, конечно! – Салим сел на любимого конька, которым изрядно утомил нас еще вчера. – Но надеяться мало, нужно еще и приложить усилия для исполнения надежд. Мы все здесь изменим, наладим и улучшим! Вы ведь согласны работать с нами?
И вот тут я совершил единственную, как потом понял, глупость, навсегда закрывшую мне путь к сближению с пришлецами. Ответил:
– Я согласен работать.
И сделал многозначительную паузу после слова «работать». Паузу, не предполагающую продолжения фразы. 
Салим сделал вид, что не заметил намека, и завел знакомую песню:
– Вы же понимаете, что все это… – широкий жест, обводящий кабинет. – Все это убого и совершенно не соответствует тому положению, которое должна занимать управа. Мы все изменим. У вас будут достойные места для работы, порядок во всем, вы будете вовремя приходить и уходить из управы, будете…
Я начал кивать, тщетно борясь с улыбкой. Порядок – это хорошо. Порядок – это приятно. Порядок… Это порядок. Но я твердо усвоил один закон: в любом, даже самом упорядоченном предмете, есть зерно Хаоса, которое непременно прорастет. И хуже всего, когда это зернышко таится и ждет своего часа в чьей-то душе. А двое человек, сидящих передо мной, уже давно и тщательно взлелеяли пробившийся сквозь почву порядка росток.
Что они мне обещают? Воинскую дисциплину? Полное подчинение с моей стороны и снисходительное принятие покорности со своей? Завидное будущее, ничего не скажешь. Нет, я согласен и шагать по плацу, но… На каких условиях?
– Вот вы где живете?
– В Килийском квартале.
– Но это же так далеко! А мы подберем для управы новое место, удобное для всех…
И так далее, и тому подобное. Я едва удержался от зевка. А думал, что выспался… Или эти речи меня усыпляют?
– Вы же согласны?
– Да. Работать согласен. Только хотелось бы кое-что прояснить.
Живчик и Дьясен насторожились, но все еще поддавалось исправлению, если бы не мой болтливый язык, вопросивший:
– Какие блага кроме означенных мы получим?
Салим замолчал. Дьясен, так и не проронивший ни слова, не изменил манере своего поведения, оставшись нем, как рыба. А я терпеливо ждал ответа.
Неважно, в каком месте ты работаешь: в близком к дому, удобном, с коврами, мягкими креслами, суровой дисциплиной или чем-то еще. Важно, сколько денег за свою работу ты получаешь. Не зарабатываешь, о нет: зарабатываем мы, как правило, гораздо больше суммы, вписанной в распоряжение о выплате жалованья, потому что управе и ее ллавану нужно жить и жить припеваючи: на другое они не согласны. Так вот, если количество монет, которое тебе отсыпают каждую ювеку (в идеале, разумеется, а на деле – не чаще, чем раз в месяц), тебя не устраивает, ковры, кресла и зеркала не помогут. Ты просто уйдешь искать более доходное место.
Скажете, противоречу себе? Сам сижу и жду погоды у давно покрытого льдом моря, а других учу премудрости жить? Ну да, учить-то проще. Но я остаюсь в управе совсем по другим мотивам, о которых тоже следует сказать несколько слов.
Есть не только место. Есть еще и люди. Мы редко подпускаем другого человека на расстояние, достаточное для возникновения дружбы. Но если уж подпустили… Остается принять случившееся, как должное, и не бороться с последствиями. Дарис, Ксантер и я – не то, чтобы близкие друзья, но даже три дня отдохновения на каждой ювеке заставляют нас скучать. Друг по другу. Эта привязанность не будет вечной, потому что в мире ничто не вечно, кроме его самого, но пока она существует… Лично я не хочу ее уничтожать. Полагаю, и тоймены – тоже. А еще… Еще нам нравится наша работа. Мы плохо понимаем, но чувствуем ее значимость, пусть не нынешнюю, а будущую. Чувствуем чем-то в глубине души, за гранью осмысленного и осознанного…
Ответа я так и не получил. Улыбнулся, когда Салим, что-то пролепетавший на излюбленную тему «все будет замечательно, но не для вас», попросил пригласить для беседы следующего по списку работника, откланялся и отправился исполнять просьбу.

***

Ксантера и Дариса спрашивали примерно о тех же вещах, что и меня. Но если первого Салим еще увещевал, расписывая волшебное будущее, то на втором порядком устал и разозлился, когда услышал, какое жалованье старший тоймен желает получать. Сумма, кстати, была не слишком большая по меркам Нэйвоса, но почему-то разозлила живчика и повеселила нас, когда мы, в очередной раз дождавшись ухода пришлецов, обосновались в кабинете тойменов.
Вообще, если бы Дариса не существовало, его следовало бы придумать. Внешне угрюмый и мрачный, откровенно говоря, совершенно не располагающий к себе, старший тоймен при близком рассмотрении оказывался человеком веселым, азартным, простым и теплым в общении. В противоположность Ксантеру, который в первые дни знакомства вел себя несколько заискивающе и только потом проявил в полной мере свой упрямый, стойкий и задорный нрав. Два совершенно разных человека и два друга. Я стою в нашей компании особняком: вроде и вместе, а все же не до конца. Наверное, из-за того, что в силу прожитых лет и событий больше всего подхожу под определение «зануда». Правда, если принять во внимание, что тоймены стали все чаще и чаще приглашать меня к своим развлечениям, лед тронулся и на моей реке. Значит, не все потеряно. Я еще могу рассчитывать быть принятым в общество… Могу. И из-за каких-то денежно-политических игр такое светлое будущее грозит рассыпаться прахом!
– И что теперь будет?
Этот вопрос занимал всех троих, но со вчерашнего дня первенство по количеству произнесений означенной фразы уверенно держал Дарис.
Я помолчал, нервно потирая пальцами шершавую столешницу, а потом, решившись доверить словам мучавшие меня мысли, сказал:
– Они не собираются работать.
– Почему ты так думаешь?
– Очень просто: они понятия не имеют, чем мы занимаемся.
Ксантер сдвинул светлые брови и согласно кивнул:
– Похоже на то. Меня тоже спрашивали о делах управы, а когда я начал рассказывать, не стали слушать.
– Разумеется! Их интересовали только сами договоренности, а не способ их исполнения.
Дарис хмыкнул:
– Ну, меня и спрашивать не стали.
Ксантер шутливо взмахнул руками:
– А ты бы еще большее жалованье запросил!
– Разве двадцать лоев – непомерно много?
– Для этих уродов? Похоже на то.
– Они не понимают смысла нашей работы, и это самое плохое.
Тоймены посмотрели на меня, недоуменно переглянулись и пустились в обсуждения впечатлений от пришлецов. Я изредка поддакивал и даже высказывал свое мнение по отдельным вопросам, но мысли занимало совсем другое.
Зачем?
С давних времен известна одна простая истина: в основе всех происходящих событий лежит стремление к получению выгоды, причем оная почти всегда сводится к своему денежному воплощению. А уж когда речь заходит о смене власти, можно не сомневаться: кто-то хочет поделить медвежью шкуру по собственному разумению. Причин сомневаться в мудрости предков нет и не было, но какой прок меннасской управе в том, чтобы назначить своих ставленников в Нэйвосе?
Доходов наша управа не приносила. То есть, приносила, но вовсе не в том объеме, который мог бы показаться привлекательным: на жизнь хватало, причем одному человеку – нашему ллавану, но и только. А уж мечтать о том, чтобы скопить деньжат, прикупить землицы и построить в одном из предместий свой маленький домишко, никто из нас даже не пробовал. Конечно, в глубине души иногда что-то пыталось грезиться, но мы вовремя себя одергивали и загоняли глупую надежду еще дальше, чем она была изначально.
Итак, никаких особых денег. Тогда в чем выгода? Может быть, зайти с другой стороны? Оттолкнуться от смысла нашей работы? Попробую.
Мы описываем средоточения магических ортисов в границах больших и малых поселений. Звучит красиво, но понятно не всем, а уж что кроется под длинным названием, и вовсе знают лишь избранные. Вот новый ллаван, к примеру, словно первый раз услышал…
Введение описаний средоточений в перечень бумаг, необходимых каждому поселению для вхождения в Регистр, далось нелегко: более семнадцати лет назад пороги имперских вельмож начал обивать еще наставник Гоира, узревший в составлении списка магичащих лоботрясов немалую выгоду. В частности, для императорской казны. Издавна повелось, что чародеи селились на отшибе, за границами деревень и городов, стараясь тем самым уберечь свои секреты от разглашения, и, что немаловажно, добившись желаемого. Секреты остались секретами, однако… В каждой хорошей новости всегда слышится эхо дурной, верно? Вот и у гордого одиночества оказались свои недостатки: обосновываться в городских стенах магу оказалось крайне трудно. Во-первых, сказывалось извечное недоверие простых людей к одаренным, и недоверие это временами перерастало во вражду, доводящую до смертоубийств. И скажите, какой уважающий себя и заботящийся о процветании своего хозяйства городской глава допустит мага в город, если знает, что больше половины горожан магичества на дух не переносят? Конечно, не преминут воспользоваться в случае необходимости услугами одного из «носящих мантию», но при этом будут сплевывать в сторону всякий раз, как встретят на улице. И хорошо, если только сплевывать… Маги могут постоять за себя, сомнений нет. Но помимо возможности есть и ограничения, из которых неспешно вытекает причина вторая.
Сила, пронизывающая каждую точку окружающего пространства. Для своих действ волшебствующие ортисы нуждаются в потоках Силы определенной густоты, а мест, где соблюдаются все условия, потребные для успешного и скорого чародейства, оказалось не так уж и много. Колдовать можно везде. Теоретически, потому что Сфера Силы не имеет пустых фрагментов. Но в отличие от той же воды, течения Силы не имеят четких границ, все же оказываются неравномерны: где-то они гуще и стремительнее, а где-то еле-еле доступны к обнаружению. В частности, чтобы сотворить такое простое заклинание, как freurgh – любимый всеми боевыми магами управляемый сгусток негасимого обычными средствами пламени, в «удачном» месте потребуются считанные мгновения и один щелчок пальцами, а в «неудачном» – неделя ожидания и изнуряющих пассов. Маги умеют чувствовать такие места, это заложено в их природе. Но оказалось, что обычные, ничем особенным не одаренные люди тоже способны определить, в каких землях Сила течет бурно, а в каких – едва теплится. Кстати сказать, не всегда плотность Сферы находит проявление в видимом глазу мире: непригодное для чародейства место может выглядеть вполне аппетитно и заманчиво. Но как ни странно, в таких местах людских поселений не возникает: люди упрямо прутся туда, где помимо всего прочего удобно колдовать. А поскольку магов всегда было немного, да они к тому же чурались общества, нет ничего удивительно в том, что все так называемые «источники» – условно очерченные территории, в пределах которых потоки Силы гуще – оказались занятыми. 
И что получилось? Все мало-мальски крупные поселения подмяли под себя земли, на которых можно творить волшбу. И маги встали перед проблемой: попасть поближе к «источникам». Во вновь строящихся городах, таких, как Нэйвос, самые умные из чародейского сословия приложили все силы, чтобы проникнуть за городские стены, и им это удалось сделать. Подкупом вышестоящих офицеров Городской стражи, а то и обоюдовыгодным сговором с кем-нибудь из знати, но в северной столице, к примеру, образовались несколько потомственных ортисов, хозяева которых передавали свое искусство и свое право на жительство от отца к сыну и от матери к дочери. Со старыми поселениями дело обстояло сложнее: проникнуть туда и стать одним из полноправных жителей магу было практически невозможно. Разве что, наняться на военную службу, потому что для охраны поселений охотно привлекали и одаренных. Но какой чародей в здравом уме поклянется под присягой применять свои способности только на благо охраняемой им территории? А как же собственная выгода? И вот тогда маги стали искать другой способ погреть руки на «источниках».
Наставник Гоира, увлеченный своими теориями (и, как говорят, сошедший от них с ума), не видел дурного в том, чтобы пустить магов в города. Более того, он даже обосновал необходимость такого шага, благо к тому времени в обиход уже широко вошли наборные нити и «капли», позволяющие плести заклинания даже полуодаренному.
Кто такие полуодаренные? Те, что застыли посередке между обычными людьми и прирожденными магами. Первые не смогут самостоятельно сотворить ни малейшего заклинания. Да что там говорить, даже активировать подготовленное, и то неспособны! Последние могут фактически «из ничего» получить многое, если обстановка и стечение обстоятельств позволяют. И тех, и других не так уж много: примерно по четверти от общего количества душ, живущих на свете (правда, даже в «магической четверти» распределение дара происходит не поровну, и в реальности на каждую сотню людей в лучшем случае приходится парочка магов в истинном смысле этого слова). А еще две четверти составляют полуодаренные, те, кто может волшебствовать, но не свободен в своих действиях.
Настоящий природный маг не нуждается почти ни в каких предметах, чтобы творить волшбу, потому что строение его тела и сознания позволяют напрямую обращаться к Сфере Силы, черпать из потоков и видоизменять изначальное. Полуодаренный потоков толком не видит, нащупывает их с величайшим трудом, а уж хоть что-то слепить из чистой Силы и не мечтает. Зато ему подвластно другое. Работа с taites, «каплями».
Впервые «капли» появились в лаборатории чародея, ищущего способ запасти немножко Силы на неопределенное время. Как именно он извлекал из Потока и сгущал горсти Силы, доподлинно неизвестно. Важно то, что ему удалось. Но несколько позже чародей с удивлением обнаружил, что полученные шаровидные камешки обладают, так сказать, норовом, и если располагать их рядом друг с другом в определенной последовательности, они сами по себе образуют чары, потому что несут в себе повторяющиеся фрагменты волшбы. Всего разновидностей таких фрагментов насчитывается около двух десятков, но и этого количества хватает на то, чтобы создавать множество весьма сильных и тонких заклинаний. А дальше… Дальше, как говорится, потребовалось только умение. Для соединения были придуманы нити – гибкие, полупрозрачные волоски, на которые «капли» нанизывались, как бусы или бисер. Потом были разработаны правила плетения заклинаний и… Полуодаренные получили возможность стать на одну ступеньку ближе к одаренным. Конечно, создавать такие «капли» могут только маги, но именно эта причина и послужила тому, что города стали нуждаться в магических ортисах.
Итак, с одной стороны – страх и недоверие, с другой – жесточайшая необходимость. Что победило? Деньги, разумеется. Магам было дозволено селиться в городах и платить соответствующие подати в казну. А чтобы городские главы и прочие жители не артачились, поселение, принимающее у себя ортисы, удостаивалось чести быть занесенным в Регистр, получая определенные поблажки в уплате налогов, привилегию содержать (а следовательно, время от времени применять по своему усмотрению) подразделения имперской армии, а также возможность пользоваться благами магии за счет полуодаренных ремесленников. Таких, например, как я.
Так вот, наставник Гоира разглядел во всем происходящем двойную выгоду: с одной стороны, брать деньги с городов на составление списка и определение мест расположения ортисов, а с другой стороны – получать мзду от самих магов за возможность попасть в «средоточение». А поскольку городам, в целях поощрения, на указанные бумаги выделялись средства из имперской казны, то и городские чиновники, в свою очередь, успешно наживались на «заботе о благе горожан». В общем, выгода полная и всеобщая. Если сумеешь договориться.
Наш ллаван договариваться умел хорошо только в свою пользу, поэтому заказами управу не баловали: так, пару-тройку средоточений накропаем, тем и живем. Да и городки попадались все больше мелкие, потому что чем крупнее лодка, тем тяжелее ее раскачать. Оставалась, конечно, надежда до конца жизни получить заказ от какого-нибудь крупного города… хоть от того же Нэйвоса, но надежда весьма призрачная. Впрочем, мы могли бы прожить и на мелких поселениях, вот только доходы получаются не шибкие. А раз так, зачем Меннасе захватывать власть в нашей управе?
Намечаются большие взятки за вхождение в средоточение? Все может быть. Но с нами делиться никто не будет, а значит, смена ллавана ничего хорошего не принесет: лучше уж свой, плохонький, но знакомый. А если станет совсем невмоготу, буду искать место в другой управе. Или уеду к матери, в Энхейм. Вдруг окрестным деревенькам нужен грамотный писарь? И мне работа будет, и родственникам успокоение.
Что я теряю? Ничего. На самый крайний случай имеется еще один выход. Правда, воспользовавшись им, не смогу себя простить, но… Гордость – не лучший попутчик на дороге выживания, верно?

***

Последнее трехдневье ювеки издавна предписывалось к проведению в отдохновении. «Три дня – служение миру, три дня – служение богам, три дня – служение себе». Мудры были предки, ой как мудры! Понимали: если человеку не перепадет от общих щедрот, то и мир, и боги недосчитаются верных слуг. Правда, с течением времени служение богам отошло в тень, уступив свое трехдневье миру, но произошло это только потому, что если в древности каждый человек был сам себе жрецом и проповедником божьей воли, то теперь этим занимался обособленный клан, свято хранящий в неприкосновенности свои устои и не допускающий к таинствам посторонних. И правильно: нечего тратить время на то, чем в совершенстве все равно не владеешь. Пусть богов умасливают те, кто это умеет, а наше дело – положить на алтарь несколько монет. Лучше, конечно, золотых, на крайний случай, серебряных: увидев медь, алтарный служка кривится так, что можно сразу хоронить надежду заручиться божьей помощью…
Последнее трехдневье ювеки я отдыхал, как и большинство горожан. Конечно, лавочники не знают покоя ни дня в году, но те же ремесленники и работники управ указом Его Императорского Величества века эдак два назад были освобождены от надобности всю ювеку проводить в служении. Именно по этой причине, кстати, мне и не хотелось возвращаться в деревню: там работа не переводится круглый год, а я не то чтобы лентяй, но трудиться в поте лица особого желания не испытываю. Хотя ма была бы счастлива… Наверное. Может быть.
Пьюп истошно заверещал, как только подошло время пробуждения и, соответственно, кормления: обычно я относил его в другую комнату и плотно прикрывал дверь, но вчера забыл это сделать, потому и подскочил, как ошпаренный, когда над ухом раздалось пронзительное «тр-р-р-р-р-ра-а-а-а-а-н-н-н-н-н». Пришлось продирать глаза, шарить в осенних сумерках по столу в поисках блюдечка с беловатыми зернышками и сыпать их в чашу с водой, где заходился истошным (и, как мне иногда казалось, злорадным) криком пьюп.
Занятное создание, кстати: эдакий мешочек и внешне, и своим поведением похожий на волынку. Только если инструментом управляют человеческое дыхание и человеческие руки, то пьюп – зверь живой и совершенно самостоятельно издает звуки. Разные. Каким обучен, потому что в природе он в основном сипит и сопит, но поддается дрессировке и способен запоминать и исполнять мелодии любой сложности. А некоторые пьюпы, те, по спинке которых идет зигзагообразный узор, могут говорить почти что человеческим голосом. Правда, лишь заученные фразы, но мне большего и не надо: Гебар присылает их парой – «музыканта» и «певца», возлагая на мои хрупкие плечи тяготы по созданию дуэта, потому что издавать звуки пьюпы начинают либо когда их кормят, либо наоборот. Вот мой побудочный пьюп, к примеру, натаскан на пение в определенное время суток – когда его приучали к кормлению. Теперь орет, как недорезаный, стоит только пробить семи часам утра, и успокаивается, лишь получив порцию кормежки. А пьюпы Гебара начинают музицировать, напротив, только приняв пищу. Следовательно, если необходимо слаженное «исполнение», следует кормить обоих одновременно… Получается не с первого раза. Особенно у такого криворукого, как я.
Но, слава богам, пьюп угомонился, завтрак прошел в торжественной, хоть и несколько мрачноватой тишине (а что делать, живу один во всем доме), и передо мной встал вопрос: чем занять свободное время? Стирка белья и уборка показались занятиями не слишком приятными, особенно в первый день отдохновения, посему было решено отправиться в Письмоводческую управу – проверить, нет ли весточек от Гебара, а потом прикупить новых перьев и бумаги.

***

Неизвестно, сколько времени требовалось бы чиновникам для рассылки по всем городам и весям императорских повелений, если бы природа (а может, безумные опыты какого-то мага или каприз богов: споры до сих пор ведутся) не подарила нашему миру такую приятную мелочь, как Паутина. Правда, в отличие от Сферы Силы, доступной к магическому осязанию в любой точке пространства, Паутина снисходила да общения с людьми только в определенных местах – входах и выходах, работающих, кстати, не одновременно в обе стороны. Но обо всем по порядку.
Как и все значимые открытия, первое столкновение с шалостями Паутины произошло случайно: кто-то забыл на столе листок бумаги. И так случилось, что в нескольких пядях от этого листка начиналась одна из ниточек Паутины. А надо сказать, что изначально все они являются входами, поэтому не было ничего удивительного, когда сквозняк подтолкнул бумагу к ниточке, и листок втянулся в голодную пасть. Разумеется, пропажу искали, и нерадивая служанка была строго наказана за свою рассеянность, но… Каково же было всеобщее удивление, когда искомый листок обнаружился за несколько десятков миль от прежнего места пребывания, в целости и сохранности, по счастливой случайности тоже попав на стол, а не, скажем, в ясли с кормом для свиней. Нашедший оказался человеком грамотным, прочел, о чем говорилось в нечаянном «письме» и отправился к его владельцу (чье имя и место нахождения совершенно случайно также было указано на листке), вернуть потерянное. Над произошедшим чудом охали и ахали, но не только. Нашлись люди, сложившие два факта воедино, и решившие повторить опыт. Опыт удался. Потом были привлечены маги, установившие принципы обнаружения «пастей» и пошло-поехало: всего несколько десятков лет потребовалось на то, чтобы оплести Паутиной всю Империю. Точнее, Паутина существовала и ранее, но теперь каждая ее ниточка состояла на строгом учете. А когда появился способ заранее устанавливать место назначения, жизнь и вовсе стала сказочной: пишешь письмо, идешь в Письмоводческую управу, указываешь, кому и куда нужно доставить послание, и можешь смело ждать скорого ответа от осчастливленного вниманием родича или соратника.
Я в своей Письмоводческой управе был частым посетителем, и завидев меня, пожилая женщина, принимающая и выдающая послания, начинала привычно вздыхать и хмуриться, потому что Гебар вместе с текстами норовил присылать мне и пьюпов. Любопытное свойство Паутины, кстати: живых существ она не переносила, если только те не были полностью окружены жидкостью. Понятно, человека так далеко не отправишь: захлебнется или задохнется, если даже дать ему с собой мех с воздухом, потому что путешествия по незримым ниточкам – вещь непредсказуемая (бывали случаи, письма блуждали не один десяток дней). А вот такая мелочь, как пьюп – пожалуйста! Но эти малыши воспринимали свою пересылку довольно болезненно и сразу по прибытии начинали оглашать управу заунывными жалобами, а чтобы успокоиться, им требовалось не меньше часа. Поэтому меня служки управы попросту ненавидели: других сумасшедших, получающих «говорящие», а точнее, орущие послания, пожалуй, не было и во всем городе, потому что секретные сведения передавались по засекреченным должным образом ниточкам, а обычным горожанам крайне редко требовалось услышать голос того, кто находится на расстоянии.
– Светлого дня, hevary! Есть что-нибудь для меня?
Я старался улыбаться как можно приветливее, но краснолицая Канта не оценила моей доброй воли и привычно огрызнулась:
– Привела нелегкая… Есть, как не быть! И вот, что я скажу, heve Тэйлен: вы бы на другую управу свои посылки получали, а то у меня голова скоро расколется от ваших говорунов!
– Я подумаю над вашим предложением, hevary. Обещаю со всей серьезностью: подумаю. Так есть что-нибудь?
Она грозно нахмурилась, сверкнула очами и поплелась в хранилище, не предпринимая ни единой попытки спровадить меня поскорее. Наверное, желала помучить вынужденным ожиданием.
Я вздохнул. Можно, конечно, поменять управу, но эта – ближайшая к дому, а следующая расположена милях в трех, к тому же, не по пути никуда, и проходить такое расстояние почти каждый день в добавление к семи с половиной милям до службы и стольким же – обратно… Нет, на такой подвиг не способен. Конечно, продолжительные прогулки не дают заплыть жирком, но с другой стороны, в сгущающихся сумерках, да по малолюдным улицам… Страшновато что-то. Хоть и обзавелся некоторыми средствами для защиты, а все равно: береженого и боги своей заботой не оставляют. Можно, разумеется, договориться о доставке посылок прямо к дому, но это стоит денег. Которые можно сберечь, если нагрузить трудом собственные ноги.
Пока я разрывался между желанием доставить приятное уважаемой женщине и нежеланием рисковать собственной жизнью и кошельком, Канта вернулась из хранилища, и слава богам, только с бумажными свитками. Значит, на сегодняшний день Гебар еще не разродился новой музыкой. Какое счастье! Нет, мне нравится подбирать слова к заданному ритму, более того, у меня это очень неплохо получается, но право, порой мой знакомый переходит все и всяческие пределы.
– Вот, получите.
Свитки были нелюбезно шмякнуты на стойку. Я расписался в книге получателей, удостоверив, что послания были переданы из рук в руки и без поврежденных печатей, потом присел на скамью в уголке, к явственному неудовольствию служки, но отказать в возможности прочтения писем сразу же в управе мне не могли: вдруг понадобится срочный ответ? А права отправителей и получателей соблюдались имперскими законами строго. Собственно, только по этой причине служки-письмоводители не распоясались до конца: из-за угрозы быть выгнанными взашей из теплого местечка.
Кто же мне пишет? О, узнаю печать: славный город Андасар. Значит, и сегодня Гебар не оставил меня своим вниманием. Что ж, почитаем.
«Дорогой друг! Как движутся дела с переводом последней песни? Прошло уже больше двух ювек, а ты все не подаешь мне вестей. Если время и другие обстоятельства не позволяют, только скажи, и я запасусь терпением.»
Ну да, запасется, это он умеет. На ювеку-другую его хватит, а потом все начнется сначала. И все же, не могу отказать. Хотел бы, но не могу. Дурацкая черта характера. Надо было бы выработать в себе твердость и непримиримость, но жизнь настояла на своем и перекопала поле моей души так, как пожелала. Пожелала, видно, в тяжелом похмелье и расстроенных чувствах, потому что… А, и боги с ней.
«Хочу тебя порадовать: мне наконец-то удалось заполучить тексты одного из „Венков“, а скоро раздобуду и музыканта для обучения пьюпов. Представь себе, первый настоящий „Венок“! Надеюсь на твою помощь с подготовкой текстов. Желаю всех благ, Гебар.»
После таких чудных новостей руки опускаются сами собой. «Венок», говоришь? Для несведущих поясняю: эльфы в своей тяге к прекрасному иногда не останавливались на достигнутом, то бишь, на единичной песне, продолжая и развивая ее тему в нескольких следующих, содержанием последней возвращаясь к исходной, получая таким образом замкнутый в кольцо смысла песенный ряд. Красиво, спорить не буду. Более того: переводить «венок» куда интереснее, чем бодаться с невесть откуда выдранной песенкой, потому что на твоих глазах… то есть, в твоих ушах звучит целая история с началом, действием и развязкой. Но если учесть, что в «венке» обычно не менее дюжины песен… Впору стонать и робко молиться, чтобы Гебар не успел получить в свои загребущие руки желаемое хотя бы до Зимника, иначе… Ну да, заброшу празднества и буду, как проклятый, дни напролет просиживать в комнате, прикармливая пьюпов. Потому что обещал. Потому что не могу подвести. Потому что дурак.
Ладно, посмотрим второе и последнее из посланий. Печать… Энхейм? Уж не от матушки ли? Точно.
«Здравствуй, родной мой сынок! Пишу с любезной помощью Рави, младшего писаря при нашей городской управе. Помнишь его? Совсем взрослый стал, уж усы пробиваться начали. Передает тебе наилучшие пожелания и просит, буде возможность представится, прислать тех перьев, что ты передавал ему о прошлом годе, уж больно хорошие были. А пишу тебе, дабы сказать, что под Зимник приеду, привезу с собой твоих младших братьев: они так хотят праздник в большом городе посмотреть, что никакого сладу с ними, обормотами, нет. О деньгах и прочем не беспокойся: повелительница обо всем позаботилась, обещала аж целых двадцать лоев в подарок моим деткам. Малышам много-то не надо, так я все тебе привезу, и ты уж сам распоряжайся. Тебе ведь деньги нужнее, совсем уж жених стал завидный, а все один да один. Коли в городе пару не найти, так скажи: у нас в Энхейме девок много и работящих, и пригожих. Уж что я, своему сыну невесту не подберу? Только ты не молчи уж, а то вечно слова из тебя не вытянешь: вроде человек грамотный, писать да читать умеешь, а говоришь мало. Не серчай на меня, грешную: только о твоем счастье думаю, да о братьях твоих. Мне самой мало что от жизни нужно… Прощевай, сынок, скоро свидимся! Одевайся теплее, а то знаю я ваши каменные хоромы: в них только и делаешь, что сопливишься.»
Час от часу не легче. Приедет на Зимник со всей сворой непосед. Честно говоря, уж лучше бы я сам поехал в поместье: пусть бы сгребал снег и занимался прочими сельскими радостями, но зато отъелся бы и отоспался на свежем воздухе. Эх, мама, мама… Деньги привезешь? И до каких пор я буду сидеть на твоей шее? Стыдоба неимоверная, но никак не получается выбиться в люди. Это мне должно тебе помогать и заботиться о младших братьях, а выходит все наоборот. Повелительница обещала подарок на праздник? Еще того хуже. Придется все же ехать в поместье и… иметь неприятный разговор. Если меня, конечно, удостоят сего разговора.
О чем еще ма писала? Как я мог забыть?! О невесте. Вообще, с нее станется, с матери моей: притащит вместе с собой какую-нибудь селянку и женит меня. Силой. А сама будет смотреть на мое перекошенное лицо и рыдать. От счастья. Может, стоит попытаться опередить свадебные планы матушки и самому кого-то подыскать? Нет, только зря время потрачу. Не такой уж я завидный жених, как кое-кто обо мне думает. Совсем не завидный.
Еще что-то было о перьях. Вспомнил: Рави понравился мой давешний подарок. Что ж, постараюсь угодить ему и в этот раз, чтобы у матушки всегда находилось, кому продиктовать письмо.

***

В лавке, торгующей принадлежностями для письма, оказывались и собственно услуги по составлению писем как во всевозможные управы, так и личных – возлюбленным, друзьям, родственникам. А поскольку и торговали, и писали одни и те же люди, иногда приходилось подолгу ждать, чтобы всего-навсего приобрести склянку чернил и пяток перьев.
Мне обычно везло нарваться на длинную очередь, повезло и сегодня: передо мной оказались двое мужчин в летах, ведущих неторопливую беседу. О чем могут говорить два умудренных жизнью человека? Конечно о делах государственных. Жители Нэйвоса не упускали случая обсудить в дружеской беседе поступки правящего на нынешний день императора, причем больше внимания, как и положено, уделяли его промахам, а не достижениям, что весьма верно: хорошие дела никогда не запоминаются потомками, потому как детей за доброту отцов хвалить не будут, а вот за грехи… И не докажешь, что не можешь отвечать по старым счетам хотя бы потому, что тебя в момент появления долга и на свете не было.
Риат, давно знакомый со мной писарь, заметив меня, подмигнул и знаком попросил подождать, пока освободится. Я кивнул в ответ, присел на лавку рядом со степенными горожанами и, дабы провести время с пользой, начал прислушиваться к их разговору, признаться, небезынтересному.
– Вот что я вам скажу, любезный, не бабье это дело – править, – важно заметил один из собеседников, седовласый мужчина с окладистой бородой, в накидке, подбитой коротко стриженым и неплохо сохранившимся, хоть и не новым мехом, из-под которой виднелись только носки щедро начищенных жиром сапог.
Второй – чисто выбритый, похожий на ллавана мелкой управы, качнул двойным подбородком, лежащим на плотно застегнутом воротнике камзола из толстого лилового сукна:
– Бабье или нет, а никуда мы с вами не денемся, как крутиться ни будем: попадем под правление императрицы. Выбора-то нет, и не предвидится!
– Это верно, выбора нет: не везло старику с женами, ой не везло… А кто виноват? Сам же и виноват: нечего было брать южанок, изнеженных да капризных, которые зимы никогда не видели. Что, у нас на севере девиц мало? Да одна другой краше, а здоровые – кровь с молоком!
– Ну так последняя вроде и была с севера.
– Дочка Оргенсского правителя, что ли?
– Она самая. Наследница же ей как раз и рождена!
Седовласый подумал, потом одобрительно пожевал губами:
– И верно… Значит, правильно я говорю: с севера надо было невесту брать! А только что в том проку? Все равно ведь, баба – она и есть баба. Растратит накопленное, а новое наживать не станет. По миру пойдем…
Я покачал головой, но осторожно, чтобы движение не заметили говорящие.
Баба, мужик… Какая разница? Дабы править, нужно совсем другое. Разумная голова. А на чьих плечах она вырастет, особого значения не имеет.
Могу понять, конечно, возражения женоненавистников: если вспомнить историю, Империя не слишком преуспевала под дланью правительниц. Чего стоит одна только Талосса Кровавая! Детям можно вместо страшных сказок на ночь рассказывать, как сия достойная женщина проводила свой досуг. И «Кровавой» называлась вовсе не из-за своей кровожадности или страсти к убийствам, просто в моменты известных женских недомоганий ее разум заметно мутнел, и императрицей любой сколько-нибудь умелый мужчина вертел, как ему заблагорассудится. А поскольку «умелый» вовсе не означает «умный», дел было наделано много и разных. Впрочем, не хочу сказать о Талоссе ничего дурного: во время ее нахождения на престоле Империя чувствовала себя вполне спокойно, потому что больше интересовалась очередными причудами своей властительницы, чем ведением войн. А уж как в это время приподнялись золотых дел мастера! До сих пор побрякушки, сделанные две сотни лет назад, по праву считаются верхом изысканности и роскоши.
А чем нас радовали мужчины? Бесконечной борьбой за главенство то друг с другом, то с соседями. Правда, и среди императоров попадались такие личности, что хоть смейся, хоть плачь. К примеру, взять Макува Беспечного. Сей достойный правитель отличался среди всех наихудшей памятью и наутро обычно не помнил, какие распоряжения отдавал ввечеру. Зато тут же придумывал новые, разумеется, никому ранее не ведомые и потому не исполненные. А что бывает за неисполнение императорских повелений? Правильно, наказание. Так что за время правления двор сильно поредел, и не только двор, но и вся Меннаса. Соответственно, развивать в таких условиях невозможно было ни ремесла, ни магические искусства, ни искусства вообще. К чему я веду? А все к тому же: и мужчины, и женщины бывают с придурью. Если судить совсем уж строго, придурь есть у каждого из нас, только у одних она способна приносить пользу, а у других – кличет беды. Говорят, можно еще по положению звезд в момент зачатия и рождения предсказать, каким путем пойдет человек. Лгут? Утверждают истину? Не знаю. Наверное. Может быть.
– Прошу вас, heve, проходите!
Риат проводил клиентов в писарскую комнату, а сам вернулся и прошел за стойку и открыл шкатулку с перьями.
– Тебе как обычно?
– Мне-то как обычно, но не только мне. Помнишь, на прошлый Зимник я брал у тебя вороньи перья?
Белесые брови писаря сложились растерянным домиком.
– Да, кажется, брал. И что?
– Это был подарок. И он пришелся по вкусу. Мне бы еще таких раздобыть.
Серые глаза затуманились размышлениями.
– Так-так, дай припомнить… Год назад под праздники товар нам поставлялся из северных предместий. Да, точно! А сейчас мы получаем перья с юга. Тебе подойдут только вороньи?
Я облокотился о стойку и в свою очередь задумался.
Чем Рави могли прельстить вороньи перья? Скорее всего, своим видом, потому как особых различий для письма нет. Если бы для рисования… Но насколько помню, наш деревенский писарь рисовать отродясь не умел и учиться не собирался. Значит, ему понравился иссиня-черный блеск. Что бы взять на замену?
– Слушай, перья нужны красивые. Может, есть селезневые?
Риат покачал белобрысой головой:
– Нет, все давно распродали. Но если нужны именно красивые…
Он нырнул куда-то, покопался и водрузил на стойку слегка запыленный ящик.
– Не подойдут?
На невзрачно сером шелке обивки лесным пожаром полыхали ржаво-красные, с переходом в черное перья.
– Утка-огнянка, – почему-то шепотом сообщил Риат. – Все с левого крыла, отборные.
– Сам собирал?
– Нет, конечно, зато сам чистил, сам резал и в песке грел. Можешь не сомневаться, отличные перья!
– Да верю я, верю… А почему шепчешь?
Писарь перегнулся через стойку, придвигаясь совсем близко:
– Потому что хозяину о них совсем не обязательно знать.
– А, сам приторговываешь! – Догадался я.
– Тс-с-с-с-с! – Риат приложил к губам палец. – Не выдашь, надеюсь?
– Я что, себе враг? А у кого тогда буду бумагу порченую покупать?
Это верно, вредить самому себе – последнее дело. Если вспомнить, сколько листов у меня уходит, чтобы перевести одну песню, стоит поддерживать с Риатом самые тесные и дружеские отношения. В трактир даже стоит пригласить, и не на кружку эля, а на целый кувшин.
– Кстати, есть сегодня что-нибудь?
– Как не быть!
Писарь достал из шкафа стопку листов, на каждом из которых было выведено от силы несколько слов.
– Мастер опять набрал молодых неумех, а они только и делают, что портят… – Вздох искреннего сожаления плавно перешел в извечное: – Тэйл, может, все же решишься, а? У нас хорошо, денежно. А тебе проще простого работать будет, ты же пишешь, как поешь!
Неудачное сравнение: петь я не умею. Ритм чувствую, но вот отобразить услышанное собственным голосом или движениями тела… Ни в какую, что весьма огорчительно. До слез огорчительно.
– Я подумаю, Ри. Правда, подумаю.
– А я за тебя словечко всегда замолвлю! – Просиял обнадеженный писарь.
У белобрысого была своя выгода заманить меня в лавку: снять часть работы с себя. Корпеть над чужими письмами – незавидная доля, приводящая к ранней слепоте и согнутой крючком спине. Тот же Риат уже таскал на тонком носу вставленные в проволочную оправу увеличительные стекла, и я, признаться, не хотел повторять его судьбу. Правда, вполне возможно, мое зрение не смогло бы испортиться от пяти сотен писулек в год, ведь в своей управе пишу подчас не меньше, да еще занимаюсь картами, а до сих пор сохранил вполне приемлемую зоркость. Зоркость, которой многие, может статься, даже завидуют.
– Хорошо, хорошо… А что тут стариканы болтали? Про императрицу? У нас же вроде император на троне?
Писарь посмотрел на меня с плохо скрытым чувством превосходства:
– Ты бы хоть немного по сторонам носом водил, Тэйл!
– А что случилось?
– Да ничего, кроме одного: император стареет, и скоро придет день, когда он передаст скипетр своему наследнику. Точнее, наследнице, принцессе Мииссар.
Вот это новость. Не ожидал. И правда, стоит время от времени прислушиваться к сплетням на улицах.
– И что по этому поводу думают граждане Империи?
– А то ты не догадываешься! Восторга не испытывают, уж точно.
– Почему?
– Ну ты дурной, Тэйл! Она же – женщина!
Я позволил себе не согласиться:
– Если правильно помню лекции по истории государства, наследнице сейчас не может быть больше шестнадцати лет, так что она вряд ли женщина. Девушка, еще поверю.
Риат укоризненно поджал губы:
– Не привязывайся к словам!
– Дело не в словах, а в том, что они обозначают. Или еще точнее, в том, что мы под ними подразумеваем.
– Разве это не одно и то же?
– Ни в коем случае. Слово – лишь символ действия, события, состояния. Но нам выбирать, какие символы присвоить тому, что чувствуем.
Писарь шумно выдохнул:
– Кажется, понимаю, почему ты не хочешь здесь работать.
– И почему же?
– Тебя ни один клиент не выдержит!
Конечно, не выдержит. Потому что я не могу тупо писать под диктовку: если чувствую неблагостное изменение ритма или прочее нарушение порядка, стараюсь исправить положение. Но к сожалению, тот, кто не слышит этой мелодии, не приемлет моей искренней и бескорыстной помощи.
– Выдержит, не выдержит… Ладно, сколько просишь?
– За перо – по десять симов.
Я присвистнул: не самая низкая цена в Нэйвосе. Нарочно заломил, что ли? Обиделся на мои неуместные умствования? Вот сейчас возьму и посажу его в лужу! Тем более, после утреннего дождя их в прогибах мостовой предостаточно.
– Дай-ка опробовать.
– Не веришь, что хорошие?
А вот теперь писарь обиделся по-настоящему.
– Верю. Но как люди говорят? Доверяй и проверяй!
Риат презрительно фыркнул, но достал лист бумаги, предназначенный именно для проб: прочной, плотной и гладкой. Я наугад выбрал одно из перьев, макнул в бронзовую чернильницу и провел первую линию.
Ну, стервец! Не врал: товар и впрямь, превосходный. Плавно веду руку, следя за черной каплей на кончике пера. Идеально, просто идеально! Даже жаль таким пользоваться, для моих-то каракулей. Вывожу на бумаге узор собственного имени: хоть и незатейливый, в исполнении замечательного инструмента он кажется изящнее, чем обычно.
От внимания писаря мой восторг ускользнуть не мог. Да я и не скрывал удовлетворения.
– Ну что, убедился? Хороший товар?
Выдерживаю паузу, но все же признаю:
– Очень. И стоит тех денег, что ты просишь.
– Сколько возьмешь?
Сколько? Надо подумать. Рави, думаю, хватит и пяти штук, потому что он, по моему скромному разумению, будет на них больше любоваться, чем использовать по назначению. Но, Хаос, Вечный и Нетленный! Я тоже люблю работать с красивыми вещами. Я тоже хочу такие перья. Хочу. Вот прямо сейчас и прямо здесь.
– Десяток.
Риат спустил увеличительные стекла на нос и вытаращился:
– Да ты, никак, разбогател? Может, клад нашел?
– Никаких кладов, просто… Упакуй мне десяток.
– Да их всего столько и есть. Знаешь… бери вместе с футляром.
– А за бумагу сколько должен?
– Четверть лоя.
– Отлично!
И что на меня нашло? Выложил лой с четвертью за сущую ерунду. Положим, и перья, и порченые листы нужны мне для собственных нужд, но не за такую же цену! Мог бы и подешевле взять. Мог бы… Наверное. Может быть. Но в конце концов, почему я не могу себя побаловать? Раз уж больше никто баловать не желает.

***

Килийский квартал начал строиться уже после того, как Герим заложил стены Внутреннего города, и поначалу там ютились лачуги селян и работников, которые и возводили первые дома в Нэйвосе. Потом, по мере заполнения Мраморного кольца – теперешнего центра северной столицы, постройки начали расползаться вширь, все дальше и дальше, пока старые крепостные стены не остались позади. Так возник Внешний город, в свою очередь, тоже отгороженный от мира каменными укреплениями. Во Внешнем городе обосновалась большая часть мастерового люда и купечество, которое, заполучив за счет торговли немалое количество денег, возомнило себя равным знати. Разумеется, истинному вельможе торговец не осмелился бы в лицо заявить о своем весе, измеряемом в сундуках золотых монет, а вельможа, конечно же, никогда не снизойдет до признания равенства, которого нет и быть не может, но что мешает купцам в своем мирке поиграть в дворян? Да ничего не мешает. Так и появились на свет мэноры – обнесенные оградами участки земли, на которых посреди роскошных (по разумению хозяев) парков выросли не менее роскошные дома. Поэтому Нэйвос оказался разделен на две разных части не только крепостными стенами, но и четким различием в сословиях.
Я тоже живу в мэноре. «Владение Келлос», так называются дом и сад, откуда ухожу и куда возвращаюсь каждый день. Но считаться владельцем не могу: мне разрешено лишь житие и пользование, не более. Подати в городскую управу платят за меня истинные владельцы, и это не может не радовать, потому что сумма слишком велика для моего кошелька. А вот чинить прохудившуюся крышу или расшатавшуюся мебель, покупать масло для дверных петель и воск для натирания полов, да еще много всяких мелочей – это уже мое, родимое. Поэтому дом чистотой и порядком не блещет…
Я всегда хожу одной и той же дорогой, чтобы не тратить внимание на выбор маршрута, а отдавать силы более интересным занятиям. К примеру, рифмовке строчек очередной песни, которые почему-то лучше всего складываются друг с другом именно на ходу, а не когда сажусь за письменный стол. Но привычка к одному и тому же может сыграть злую шутку: например, если вы день за днем топчете брусчатку на Садовой улице, то ваши соседи прекрасно знают, где вас поджидать. Особенно для неприятных разговоров.
– Доброго дня, heve Тэйлен!
Круглая физиономия Галекса – успешного торговца шкурками пушных зверей и главы Совета Килийского квартала появилась перед моими глазами так внезапно, что я нервно вздрогнул.
– Есть минутка для разговора?
– Конечно, heve. Чем могу быть полезен?
Скучающий взгляд Галекса ясно показывал, что именно его обладатель думает насчет моей полезности, но полные, слегка вывороченные наружу губы изогнулись в любезной улыбке:
– Вас не было на заседании Совета.
– Э… – Точно, не был, хотя приглашение лежит прямо посередине стола. И принесли этот листочек мне… Два дня назад. А заседание проходило вчера. Что у меня было вчера? Расстройство мыслей и чувств после беседы с новым начальством. – Простите мою забывчивость, heve.
– Ах, молодость, молодость!
Торговец мечтательно закатил бесцветные глаза к такому же бесцветному из-за обилия блеклых туч небу. Высокий рост в сочетании с любовью к вкусной и обильной пище сделали из нестарого, в общем-то, человека, эдакий колобок. Очень большой колобок. Длинный объемистый плащ, скрадывающий все пропорции фигуры, кроме ее длины и ширины, положения не исправлял: туша, она и есть туша.
Осторожно интересуюсь:
– Обсуждения требовали какие-то важные вопросы?
– Ах, ну что Вы, какая важность в наших скромных делах… Просто Вы, как доверенное лицо владельца, должны быть поставлены в известность относительно…
Хитрое лицо Галекса сделалось еще хитрее. Умыслил пакость, без сомнения. А чего еще ожидать? Меня в квартале считают невоспитанным выскочкой, заполучившим право жить в мэноре исключительно благодаря то ли темным делишкам, то ли капризу настоящего владельца. В чем-то соседи правы, но разве это повод пытаться сжить меня со свету?
– Относительно чего, heve?
– Осень в самом разгаре, а вслед за ней скоро придет зима, и потребуется чистка улиц. В прошлом году нанятые метельщики справлялись из рук вон плохо, посему на этот год Совет решил увеличить их число вдвое.
Гениальное решение. Помню я этих метельщиков, перемещающихся преимущественно от трактира к трактиру, а не по подлежащей уборке территории. Конечно, улицы были плохо убраны. Но вместо того, чтобы нанять более ответственных и честных работников, Совет попросту вводит в разорение. Меня, потому что и одного уборщика еле тяну: взнос-то составляет целых два лоя за три ювеки, что при моем жалованье в десять (плюс монеты в обход казначейства) лоев – непозволительная роскошь. А теперь, как понимаю, придется платить все четыре. Грабеж посреди бела дня! И ведь не отвертишься…
– Значит, с меня – четыре лоя за каждый месяц?
– Приятно вести беседу с умным человеком! – Расплылся в улыбке Галекс. – Вы совершенно правы, heve Тэйлен, именно четыре.
– Хорошо, я уплачу. Это все, что мне нужно знать?
Не хочу казаться невежливым, но не люблю проводить время в общении с человеком, который всем своим видом показывает, насколько я его раздражаю.
– Нет, не все.
– Я слушаю, heve.
Торговец несколько раз сплел и расплел пальцы рук, сложенных поверх живота, и, тщетно пытаясь изгнать из улыбки торжество, сообщил:
– Видите ли, в этот раз мы нанимаем метельщиков через Городскую управу, и надлежит внести сразу всю сумму. Таким образом, от Вас требуется единовременно двадцать лоев.
В течение следующего вдоха я боролся с желанием потрогать собственную челюсть, дабы убедиться, что она все еще находится на своем месте, а не упала вниз.
Двадцать лоев?! Да это мое жалованье за семь с половиной ювек! При условии, что оно у меня будет, а вот это совсем не обязательно…
Хаос, Вечный и Нетленный, что мне делать? 
– Вы слышите меня, heve Тэйлен? – Заботливо спросил Галекс, наслаждаясь моим замешательством.
– Да, конечно…
– В первый день будущей ювеки я жду вас в своем доме с деньгами. До встречи!
Он изобразил подобие насмешливого поклона, приподнял полы плаща, чтобы не мести ими мостовую, и в сопровождении двух служек отправился радовать соседей новостями. Одной новостью: выскочка из мэнора Келлос, наконец-то, утрется и побежит на поклон, вымаливая отсрочку или поблажку.
А ведь, в самом деле, придется бежать… Только не к Галексу, а к кое-кому другому, но лучше было бы унижаться перед купцом, чем перед… Нет. Не пойду. Не смогу. Сколько у меня осталось денег? Дома десять лоев, с собой еще пять, в Монетном доме, пожалуй, должно хранится около пятидесяти, но их я копил для мамы, а не для метельщиков Городской управы. Да и, стоит только залезть в сбережения, как они тут же растают без следа. Значит, надо искать другой выход.
Озабоченный поисками, я потратил вдвое больше времени, чтобы дойти до мэнора от угла квартала, где встретил Галекса. Калитка, как обычно, заскрипела петлями, приветствуя мое возвращение домой. Домой… Может статься так, что через несколько ювек мне больше не придется называть это место «домом».
Парка, похожего на те, что услаждают взоры вельмож, в Келлосе никогда не было: лужайки зарастали так, как им самим того хотелось, деревья не постригались в попытке придать им изысканные формы, сквозь стыки каменных плит дорожек давно уже пробивалась трава. Правда, сейчас, поздней осенью, от дикой красоты сада не осталось и следа. Полуголые яблони в окружении ягорника, на ветках которого каким-то чудом удерживались белые хрусткие ягоды: питаться ими нет никакой возможности, привлекательности тоже немного. Кусты шиповника с побуревшими листьями и ржаво-красными, сморщившимися от зрелости, перешедшей в старость, плодами. Опавшие листья под ногами, медленно, но верно превращающиеся в грязное месиво. Хорошо, что дорожки не земляные и приподняты над уровнем лужаек: дожди не смывают на них землю, и остается возможность пройти. Скоро все это покроется снегом и станет выглядеть получше, но пока… Уныло и убого. А гниющую зелень нужно будет сгрести в кучи и заложить в перегнойную яму, иначе по весне сад будет выглядеть еще омерзительнее, чем сейчас.
И двор надо бы почистить: ветер все-таки успел принести наломанных веток и листьев. Придется самому браться за метлу: к сожалению, нанятые метельщики буду убирать только общедоступные улицы, а за территории мэноров потребуют отдельного вознаграждения.
А вот и дом: двухэтажный утес с башенками по бокам, двумя угловатыми крыльями обнимающий двор. Запустение, повсюду запустение… Но я не виноват: занимаю только несколько комнат рядом с кухней, да и то, делаю это всего лишь на протяжении семи лет, отданных учебе и службе. Как можно содержать в порядке огромное (по моим меркам) строение, если бываешь в нем только во дни отдохновения, и то в основном по утрам и вечерам? Так, как это делаю я: время от времени беру себя за шкирку и заставляю прибираться. Не во всех комнатах, разумеется, а только в тех, куда заглядываю… Эй, постойте-ка!
В доме много комнат. Очень много. Гораздо больше, чем требуется для проживания одного человека. Я занимаю в правом крыле кабинет, совмещенный со спальной, иногда провожу часы в библиотеке, шарю по кладовым, но больше никуда не заглядываю. А ведь помимо наполовину свободного первого есть еще весь второй этаж… Сколько там места?
Поднимаю взгляд, считая темные окна.
Так, если правильно помню, в середине располагается зала то ли для приемов, то ли для проводов, а справа и слева от нее – по девять комнат. Да и внизу неиспользованными остаются с моей стороны – четыре, а с противоположной те же девять. Ничего себе… Это же целая прорва свободного пространства! И почему бы мне его…
Не занять?
Решено! Буду сдавать комнаты для проживания. А что, квартал уютный, нешумный, вокруг только степенные люди, в черте города, не слишком далеко от центра – кто откажется за умеренную плату пойти ко мне на постой? Скольких я смогу приютить? Положим, когда приедет матушка, она поселится в соседних со мной комнатах, а половину второго этажа надо оставить для прочих неожиданных гостей, но все правое крыло внизу и пара комнат в левом вполне подходят. Неужели я нашел выход из тупика? Неужели?

Нить третья.

Тишина штиля
На рейде жизни шепчет:
Берись за весла.

Да, решить задачу – легко. Но описать ее решение на бумаге, а тем паче, претворить в жизнь, иногда оказывается трудновыполнимым делом. Так и я, придумав способ обогащения (правда, весьма условного: хватило бы на жизнь, а с такими фантазиями, как у Галекса, чувствую, к весне он придумает еще какую-нибудь пакость лично для меня), начал терзаться мыслями по поводу осуществления плана. Что необходимо, дабы сдать жилье за деньги? Правильно, перво-наперво необходимо жилье. Оно у меня имеется, неизвестно, в каком состоянии, но имеется. А дальше? Нужно найти того, кто вселится. Вопрос: как?
Кстати говоря, сей вопрос сопровождался особыми обстоятельствами. Все гостевые дома в Нэйвосе занесены в местный Регистр и исправно платят подати, небольшие, но мне сейчас не по карману даже такие. Значит, пойти в городскую управу и заявить свой мэнор в качестве гостевого дома я не могу: представляю, как будут недовольны те же соседи, когда узнают о моих планах. Остается только личная договоренность в обход казны. Сделаю вид, что живущие в доме – мои гости. Не беда, если они задержатся на год и более: всякое бывает. Но если основание я худо-бедно придумал, то где, собственно, буду искать желающих у меня поселиться?
Конечно, там, где люди чаще всего бывают и охотно делятся своими бедами и радостями. В трактире.
Сам я не любитель проводить время в питейных заведениях, потому что лучше взять кувшин-другой с собой, чем напиваться до потери сознания неизвестно в чьем обществе и неизвестно как добираться до дома. Поэтому трактиров знаю мало, а трактирщиков – еще меньше. И место под вывеской «Приют путника» выбирал почти наугад. А если быть совсем уж честным, по велению души, которая, выказав недвусмысленное недоверие шести посещенным до того заведениям, довольно благосклонно приняла последнее. А моя душа такая штука… Ее советам нет повода не доверять. Хотя бы потому, что советует она огорчительно редко, и приходится обходиться рассеянным умом.
В разгар дня посетителей в трактире, находящемся почти сразу за городской стеной (внутри нее, разумеется, а не снаружи), было маловато: половина столов пустовала, а за оставшимися сидело от силы по человеку, и ничто не мешало мне сразу взять быка за рога. То бишь, отвлечь на себя внимание трактирщика.
Пожилой дяденька с цепким взглядом и порывистыми, немного суматошными движениями, ответил на мое приветствие только после того, как закончил отчитывать малолетнего слугу, уронившего поднос с грязными мисками. Мальчонка уныло смотрел в пол, в ответ на каждое грозное слово поскуливая: «Да, хозяин», но особо напуганным не выглядел, и это меня порадовало. Значит, местный управитель страшен только с виду… Да и с виду не слишком.
От прячущихся в складках век глаз разбегались в стороны лучики веселых морщин, такие же спускались вдоль крыльев носа, предательски заявляя, что их владелец чаще за свою жизнь улыбался, нежели гневался. Редкий пух совершенно седых волос тоже не помогал трактирщику производить устрашающее впечатление, делая порядком полысевшую голову похожей на одуванчик. Ох, сколько их растет на лужайке у дома… Весной будет цельный желтый ковер.
– Чем могу служить, heve?
Это он мне? Ах да, слуга исчез из вида: верно, вернулся на кухню.
– Могу я с Вами поговорить? Это недолго, всего пару минут!
Последние слова я добавил с некоторой ноткой отчаяния в голосе, потому что заметил уныние, скользнувшее в чертах стариковского лица. Наверное, он подумал нечто вроде: вот, еще один бездельник на мою голову, сейчас начнет предлагать что-нибудь купить. Ну да, начну. Только не купить, а продать.
– Говорите.
– Я хочу предложить Вам сделку касаемо…
– Нет, нет, нет! – Трактирщик замахал руками и зажатым в пальцах одной из них полотенцем. – Я ничего не покупаю!
– Разве кто-то говорил о покупке? Купить хочу я.
Недовольство сменилось интересом:
– Купить? Что же?
– Ваши услуги. Вы же сами спросили: «Чем могу служить?».
Интереса стало чуть больше:
– И чем же я могу быть Вам полезен?
Я посмотрел по сторонам, сам себе напоминая лазутчика из детской игры, и ответил:
– Мне нужны люди.
– С какой целью? Будете продавать в рабство или закалывать на жаркое?
Я растерянно сглотнул:
– С чего Вы взяли? Вовсе нет.
– Тогда зачем такая таинственность? – Хмыкнул трактирщик. – Прямо-таки, заговор против императора, не больше и не меньше.
– Я настолько смешно выгляжу?
– Не скажу «смешно», но довольно забавно, – признал старик.
Я вздохнул и коротко поклонился.
– Прошу простить за беспокойство.
Но когда повернулся, собираясь уходить, сухие пальцы сжали мое плечо:
– Да Вы погодите обижаться… Серьезное дело?
Киваю, но обернуться не решаюсь.
– Ладно, давайте посидим и поговорим. Может, я и, в самом деле, смогу помочь.
Он указал мне на столик в углу и попросил подождать, а сам отправился за стойку. Я присел на лавку, прижался спиной к стене и нахохлился.
В который раз выставляю себя посмешищем? Если попробую сосчитать, непременно собьюсь. А все из-за чего? Из-за вопиющего несоответствия формы и содержания. Вот взять, к примеру, мой ум: вполне взрослый, не самых малых размеров, кое в чем даже гибкий. Но в какую оболочку он заключен… Без слез не взглянешь.
Понимаю, для мамы я – самый красивый и самый лучший на свете, но когда материнские глаза в этом смысле отличались зоркостью? Рост средний. Телосложение среднее. Все прочее – тоже. Среднее. Но беда даже не в этом, а в том, что, несмотря на двадцать пять лет существования собственного тела, выгляжу я гораздо моложе. Как только что покинувший стены Академии ученик. Ну скажите, кто будет всерьез воспринимать парня, у которого усы и то толком не растут? Рави уже меня в этом обогнал, а ему всего девятнадцать исполнилось… Мальчишка. Пусть ученый и много знающий, но все равно – мальчишка, вот кто я. И как бы ни пытался казаться взрослее, не получается. Наверное, это плата за то, что до восемнадцати лет я выглядел старше своих сверстников, а потом стал выглядеть моложе. Но внутри… внутри-то мне все тридцать два! Потому Дарис и Ксантер, познакомившись со мной поближе, безоговорочно признали себя младшими. А вот случайные встречные только и делают, что хихикают, когда обращаюсь к ним с деловыми предложениями…
– Ну так, что вас привело ко мне?
О стол рядом со мной стукнулось донышко кружки. Стукнулось глухо, что позволяло предположить: сосуд наполнен. Я поднял глаза. Трактирщик сел напротив, поставив перед собой такую же посудину. Заметил мой вопросительный и одновременно протестующий взгляд и улыбнулся:
– За счет заведения.
– Благодарю.
– Я готов слушать.
Ай, как нехорошо: уже второй намек на начало беседы, а я все еще валяю дурака. Надо исправляться:
– Через Ваш трактир, наверняка, проходят сотни посетителей?
– Есть такое. А Вы что, из управы по сбору податей?
Я осекся, снова вызвав искреннее веселье у своего собеседника.
– Н-нет, я… Вы должны хорошо разбираться в людях, верно?
– Верно. И что из того следует?
– Я хотел предложить… точнее, попросить…
Он хитро прищурился:
– Так предложить или попросить?
– И то, и другое. Но я оплачу Ваши услуги, не сомневайтесь!
– Вот что, юноша, у меня сейчас мало дел, но это вовсе не означает, что я буду до вечера ждать Ваши объяснения. Извольте все же прямо сказать, зачем пришли.
Я уставился в щербатую столешницу.
– У меня есть дом в городе. Большой дом. В нем много свободных комнат, которые можно сдать для проживания. Но я не могу сам найти желающих поселиться и потому…
– Решили обратиться к кому-то еще, – закончил мою мысль трактирщик. – Почему именно ко мне?
– Точно сказать не могу. Ваше заведение… Оно самое созвучное городу из тех, которые я обошел.
– Созвучное?
– У каждого места в мире есть дух, который очень любит петь. Нэйвос, к примеру, тоже поет, и довольно громко. Но у всякого дома в границах города тоже имеется певец, не умолкающий ни на мгновение. Только песня у него немножечко своя. И когда мелодии сливаются воедино, но не теряют своего изначального звучания, можно сказать: это хорошее место.
– Странные слова… – Старик провел ладонью по поверхности стола. – Непонятные. Но мне почему-то кажется, правильные. Значит, мой трактир тоже поет?
– Конечно.
– А о чем?
Я задумался, прислушиваясь к ощущениям.
– О том, как хорошо после трудов сесть у очага, вытянуть ноги навстречу огню и смотреть на желтые, как солнце, языки пламени. О том, что за окнами время никогда не останавливается, но в уютных стенах его безумный бег совсем не заметен. О том, что шипение пузырьков в разлитом по кружкам эле вселяет в людские сердца доброту, а не желание воевать.
– Вы – поэт?
Я растерянно посмотрел на трактирщика.
– Немного. Это важно?
– Немного, говорите? – Он недоверчиво хмыкнул. – Что ж, может и неважно… Значит, нужно, чтобы я на свой вкус выбрал из посетителей несколько человек и прислал к Вам?
– Вроде того.
– Ну, как выбирать, я примерно понял, а вот что насчет оплаты?
– Оплаты?
– Ну да, моих услуг. Помнится, Вы что-то об этом говорили?
– Да, конечно. Как дорого Вы оцениваете свои труды?
Трактирщик что-то прикинул в уме, постучал пальцами по кружке и объявил:
– Лой в месяц. Но за пять ювек – деньги вперед!
– Почему именно за пять? Это же получается уже преддверие Зимника.
Он хохотнул:
– Точно, поэт! Цена Вас не удивила, а вот сроки… Вам ведь не всякий жилец подойдет, это я точно вижу. Так что, придется повозиться! А сколько всего нужно-то?
– Поначалу хоть одного. Может, двух. Мне пока трудно об этом говорить.
Трактирщик кивнул:
– Да, ежели никогда не пробовали, надо начинать с малого.
Я выложил на стол деньги.
– Вот, возьмите.
– Сейчас, только расписку составлю.
– Не надо.
Стариковские глаза взглянули на меня с недоумением.
– А если я деньги возьму и без работы присвою?
– Не присвоите.
– Откуда такая уверенность?
– Вы же не захотите, чтобы в песне Вашего трактира появился куплет о том, как вероломен его хозяин? Посетители будут его слушать и уходить. Так что, Вам нет выгоды обманывать меня из-за двух лоев.
Трактирщик помолчал, глядя на меня со странным выражением на лице: с одной стороны чувствовалось, что он поверил каждому слову, а с другой – что испугался чего-то, оставшегося за пределами слов.
– Ну что же, юноша… Постараюсь отработать плату. Чтобы не портить свою песню.

Стороннему наблюдателю могло показаться, что я просто играю на чувствах старого человека, внушая ему беспочвенные страхи, но на самом деле в том, что говорилось, не было и тени фальши. Все так и есть: каждый клочок мира, на котором сколько-нибудь продолжительное время обитает живое существо, перенимает у него чуточку этой самой «живости», обретая свою собственную душу. Конечно, на это требуются годы, а иногда и века, но мало-помалу душ становится все больше, и они постепенно превращаются в одну большую. Душу мира. Но даже в пределах этой, объединенной души ни одна из слагающих ее искорок не теряет своего цвета и звука, оставаясь неповторимой и единственной в своем роде. Вот такое «вместе и порознь» одновременно.
Дома, как рукотворные создания, впитывают в себя частички людских душ еще легче и быстрее, чем природа, становясь отражением тех, кто их населяет. Недаром говорят, что дом и хозяин всегда похожи друг на друга. Боюсь только думать, как это правило можно применить ко мне самому: пожалуй, главное, что можно сказать о моей душе по состоянию мэнора, в котором имею счастье жить, это – хаос. Путаница. Смешение. Отсутствие логики и правил. Место не пустое, но, прямо скажем, мало обжитое. И я люблю его таким, какое оно есть, потому что иного мне не дано…
Так вот, трактиры и гостевые дома меняют своих обитателей куда как чаще, чем деревья сбрасывают листву, потому песни этих мест обладают неповторимым ритмом: на общем плавном фоне – резкие вспышки смены настроений и чувств, то дурных, то благостных. Если хозяева – хорошие люди, то все эти вспышки уравновешиваются и не выпадают из общего хора. Но если трактирщик любит подворовывать… Место обитания не преминет об этом рассказать. Нет, оно не обидится и не разозлится: мир любит всех своих созданий. Но и промолчать оно не сумеет. Не все люди способны слышать песни мира, однако даже неодаренные чувствуют, когда место – плохое. В «плохих» местах и потоки Силы скуднее, чем везде. Почему? Кто знает… Так задумано богами. Наверное. Может быть.

***

Начало новой ювеки я встретил с болью во всем теле и носом, намертво забитом пылью: сказалась уборка, которой были подвергнуты пустующие комнаты. Умаялся до звездочек в глазах, но установил, что на противоположной стороне коридора две комнаты вполне пригодны для проживания, а после метения полов и выбивания ковров и прочего тканого хлама стало видно: не только пригодны, но и весьма уютны. Первая из-за строгого оформления в серо-сиреневых тонах больше подходила мужчине, а вторая, палевая, просила женского присутствия. Больше всего трудов потребовало наполнение комнат необходимой мебелью, поскольку столики и стулья наличествовали в обеих, а вот спальное место было только в «женской». Но и эту проблему я решил, вознеся благодарственную молитву предкам, сделавшим кровати разборными сооружениями.
Итак, комнаты для приема, по меньшей мере, двух жильцов были готовы, и ничто не мешало мне отправиться на службу.
Чтобы столкнуться с новым потрясением.
Получив у Салима ключ от своего кабинета, я обнаружил, что все наборные нити, использованные и свободные, запасы «капель», а так же часть бумаг бесследно исчезли. Удивленно потирая лоб, я поинтересовался:
– А что случилось с моими рабочими инструментами?
– Но Вы же сами сказали, что у Вас сейчас нет никакой работы! – Парировал живчик. – Все изъято.
– Да, но… На каком основании?
– Это собственность управы, разве нет? Или среди изъятого были Ваши личные вещи?
– Нет, не было.
– Тогда есть ли повод для волнений? – Растягивая губы в линию, улыбнулся Салим.
– И что прикажете делать?
– Можете спокойно возвращаться домой.
– Зачем же я приходил?
Вопрос был оставлен без ответа: живчик вернулся к изучению бумаг, разложенных на столе в кабинете ллавана.
– Получается, что я могу не являться на службу?
– Именно.
– Тогда… Выдайте мне бумагу, подтверждающую, что я отсутствую на службе по приказу начальства, и сие отсутствие не скажется пагубно на размере моего жалованья.
Взгляд Салима, снова обратившийся на меня, ехидно сверкнул:
– Это не моя забота.
– А чья?
– Ллавана.
– Где же он?
– У него слишком много дел, чтобы сидеть в кабинете… Идите домой, heve Тэйлен! Впрочем, перед тем, как уйдете, я хотел бы просить Вас изложить в письменном виде суть вашей работы.
– Суть моей работы?
– Ну да, опишите по порядку, что и как делаете для этих… как их… средоточений. И всем остальным велите сделать то же самое! Вы поняли?
– Да, вполне.
– Ну так идите!
Живчик небрежно шевельнул пальцами, опуская взгляд в бумаги с тем умным видом, который обычно свидетельствует о полном отсутствии понимания смысла исполняемых действий.
Что и как… А в самом деле, каким образом мы составляем эти самые средоточения? Если быть до конца честным, приходится признаться: никаким. Попросту описываем то, что уже существует. Пользуясь сведениями, переданными Городской управой. Изредка, правда, проверяем, верны оные сведения или нет, но нас мало волнует правдивость средоточений. Мы получаем жалованье, и этой причины довольно, чтобы делать то, что делаем. Но меня уже некоторое время мучает странное чувство…
Есть нечто более глубокое, чем сиюминутная потребность в вытягивании денег из имперской казны. Нечто, обозначенное символом «средоточение». Откуда вообще взялось само это название? Почему оно звучит так странно? Не «рассредоточение», не «сосредоточение», а именно так, без указания направленности действия? Может быть, потому, что ортисы можно и рассредоточивать, и сосредоточивать? Очень похоже на правду. Но какой отсюда следует вывод? Пока всего лишь один: тот, кто придумал составление средоточений, либо вкладывал в них непостижимый непосвященному смысл, либо совершенно случайно всколыхнул ряску на поверхности бездонной трясины. Я чувствую эту глубину. Не могу описать свои ощущения словами, даже нарочно представить не могу, но всякий раз приближаясь, содрогаюсь. Здесь что-то есть. Что-то очень важное. И Салим, по всей видимости, тоже знает о существовании тайны, но, как и я, не предполагает, в чем именно она состоит, потому и взялся за нас. Хочется ли мне найти разгадку? Пожалуй, да. Хочется ли мне делить ее с живчиком? Пожалуй, нет. Если у вас есть определенный ответ на важный вопрос, вам повезло: вы всегда придумаете способ придерживаться принятой линии поведения. Мне – повезло.
И когда Салим заглянул ко мне в кабинет, ослепляя очередной масляной улыбочкой, на вопрос: «Вы закончили?», я ответил:
– Нет.
– Сколько Вам потребуется времени?
– Не имею ни малейшего представления.
– Вы не можете описать то, чем занимаетесь?
Кажется, он неприятно удивился. Странно: мои поступки должны были свидетельствовать, что я мало смыслю в работе, не более того, но живчик, похоже, очень сильно рассчитывал получить сведения. Какие угодно. От кого угодно. Лишь бы получить.
– Я не буду этого делать.
– Почему?
– В бумагах управы должно быть указано все, от начала и до конца. Зачем я буду своими словами пересказывать уже существующие описания? Ведь я искажу их смысл, а этого никак нельзя допускать, верно?
Салим прогнал с лица улыбку.
– Ничего страшного, Вы только пишите!
Я повертел в пальцах остриженное Дарисом перо.
– А знаете… Не буду.
Круглые щеки надулись:
– Вы не подчиняетесь распоряжению ллавана!
– Правда? Что-то я нигде его не вижу.
– Я уполномочен передавать его распоряжения.
– Да-а-а? Не припомню Вашего имени в бумаге из головной управы.
– Меня назначил сам heve Дьясен!
– Но я-то об этом не знаю.
Салим окончательно записал меня в разряд своих врагов: черные глазки скукожились до размеров бусинок.
– Вы будете упорствовать?
– Я всего лишь следую законам Империи.
– Каким еще законам?
– Работа управы подчиняется Кодексу о доходах казенных и душевых. Наше жалованье поступает из Меннасы, но вот уже несколько месяцев мы не получаем ни лоя. И согласно Кодексу, имеем право считать себя свободными от исполнения личных договоренностей до тех пор, пока головная управа не уплатит все накопленные долги, раз уж казной распоряжается она.
Знания законов живчик не ожидал. От нелепо выглядящего мальчишки – тем более. Но сказать что-то в опровержение моих слов не посмел: видимо, потому, что сам слабо разбирался в букве закона. Я тоже не семи пядей во лбу, но у меня есть хороший знакомый, который в свое время глубоко и подробно копался во всем тексте Кодекса, а потому способен дать справку по любому вопросу и подобрать законное основание почти для любого действия. Кроме покушения на императорский престол, разумеется. Хотя даже в этом случае оправдание можно найти: не по закону, так по-человечески, потому что Империей правили порой такие личности, что за их преждевременное отстранение от власти путем пресечения жизни граждане с радостью доплачивали бы. Не в казну, а тому смельчаку, который решился бы исполнить «волю народа» и устроить вынужденную смену императора. Кстати, нечто подобное и происходило. В не таком уж далеком прошлом. Только, тс-с-с! Я вам ничего не говорил, а вы ничего не слышали.

***

После полудня в управу соизволил заглянуть временно бывший ллаван. Присутствие в собственном кабинете пришлеца Гоир воспринял внешне спокойно, хотя именно это спокойствие и говорило о крайней степени напряжения. А когда в ход пошла курительная трубка, всем стало ясно без слов: наш управитель чувствует себя не так хорошо, как притворяется. Впрочем, перед нами он выступил с ободрительной речью, в которой убеждал не волноваться, не бросать все дела и не уходить, потому что уверен: все разрешится вскорости и наилучшим образом. Тоймены и пэйт – шумливый, бодрящийся старичок, скандаливший с Салимом целое утро по поводу пропавших за трехдневье отдохновения свитков договоренностей – поверили, сделали вид, что успокоились, и разошлись по кабинетам. Гоир тоже прошел в кабинет. Свой, а теперь занятый пришлецом. Я, не имея никакого желания (да и возможности) что-то делать, остался в коридоре подпирать спиной стену в ожидании окончания беседы вышестоящих особ.
Беседа не затянулась: прошло менее часа, и Салим, зажав под мышкой очередную папку с бумагами, выскользнул из кабинета, не удостоив меня ни взглядом, ни словами прощания и потопал к лестнице, ведущей вниз, к выходу. Наша управа располагалась в нескольких комнатах на втором этаже, над лавкой мебельщика, который, будучи владельцем дома, любезно согласился за умеренную плату разместить «государственных людей» в пределах своего владения. Собственно, это обстоятельство оказалось нам на руку: когда я заглянул в кабинет, Гоир пригласил меня присесть и на вопрос «куда же нам теперь подаваться» ответил:
– Никуда. Мы останемся здесь.
– Но… этот дядя вряд ли будет доволен. 
– А причем здесь он? Он не имеет никакого отношения к этому месту: я плачу за него из собственных средств.
Ну да, конечно. Из денег, недоплаченных нам. Впрочем, сейчас не время делить долги.
– Значит…
– Все остается, как было.
Я посмотрел на ллавана, не скрывая посетивших меня сомнений:
– Вы рассчитываете вернуть себе управу?
– Она еще не потеряна.
Интересно, Гоир сам верит своим словам? Наверное, верит. По крайней мере, врет он настолько вдохновенно, что распознать в его речах искажение действительности совершенно невозможно. Пока слушаешь. Потом, разумеется, сопоставив свидетельства разных людей, приходишь к выводу, что большая часть откровений ллавана – жутчайший вымысел, но крупицы истины все же имеются. Слишком редкие, чтобы быть заметными, но не теряющие от этого своей значимости. Собственно говоря, именно эта способность вдохновлять в свое время и затащила меня и двух тойменов в управу: мы самым глупым и наивным образом поддались очарованию. Ну ладно, Дарис и Ксантер, мальчишки сразу после Академии, ни дня не работавшие ни в одной управе. А вот я… Честно говоря, стыдно, имея опыт расставания с очень похожими ллаванами, снова попасться на тот же крючок. Впрочем, не скажу, что сильно жалею об этом. Наверное, вообще не жалею, потому что наконец-то смог найти для себя занятие понятное и исполнимое, к тому же, позволяющее выкроить время под собственные маленькие удовольствия.
Но главный вопрос остался без ответа, и это не может не настораживать:
– Скажите, зачем головная управа решила подмять нас под себя?
Гоир ответил не сразу. Погладил рыжеватую бороду, пожевал губами, положил ладони со слегка опухшими пальцами на стол.
– А ты сам как думаешь?
Между нами никогда не было доверительных отношений. С какой радости? Я – всего лишь вьер. Массивный мужчина почтенного, но отнюдь не преклонного возраста, умеющий заговорить до потери сознания любого собеседника – ллаван, и мы никогда не станем равными друг другу. Однако полное и обоюдное понимание неискоренимых различий не мешает нам обсуждать то, что нуждается в обсуждении. За стенами кабинета, да еще на людях опять буду выслушивать «вечно ты во всем сомневаешься» и «занимайся только тем, что тебе поручено», но здесь и сейчас мы – на одной ступени. А потому нам предстоит несколько минут разговора разумных людей.
– Они не собираются работать.
Взгляд Гоира внимательно застыл:
– Почему ты так решил?
Я мысленно разложил по кучкам уже свершившиеся факты.
– Вы же сами утверждаете, что кроме нас мало кто способен описывать средоточения, верно?
Он кивнул:
– Истинная правда. Этому не учат в Академии.
Да, не учат. Мы учились своему ремеслу у ллавана. Хотя зачастую обучение заключалось в том, чтобы благоговейно внимать восторженным и глубокомысленным речам, но дельные советы и наставления присутствовали. В очень даже большом количестве. Можно уметь составлять заклинания, можно выучить наизусть все правила и ограничения, но если в вашей голове полученные знания так и останутся разрозненными, толку не будет. А вот когда вы создадите «средоточение» накопленного опыта в собственном разуме, то поймете, что суть всего происходящего вокруг не проста, а ОЧЕНЬ проста.
– Следовательно, мы – чуть ли не единственные мастера средоточений?
– Разумеется. И мне стоило больших трудов вырастить из вас таких мастеров.
Морщусь. Да, если сам себя не похвалишь, никто не похвалит. Не хочу умалять заслуги Гоира, но без нашего первоначального желания учиться, а потом и внутренней, необъяснимой словами потребности совершенствоваться, ничего бы не получилось. И донельзя обидно смотреть на пыжащегося от гордости человека, который не удосуживается признать достижения остальных.
Впрочем, я не обидчив. С довольно давних пор. Почему и могу совершенно спокойно выносить чужое бахвальство. Пока оно не перельется через край чаши моего терпения, конечно же.
– Так вот, если это – правда, пришлецы должны были бы пытаться заполучить нас под свое управление. А на деле все произошло с точностью до наоборот: нас не только не склоняли к перезаключению договоренностей, но и ясно дали понять, что не особо нуждаются в наших услугах.
– Неужели?
Трудно сказать, воспринимал ли ллаван смысл моих слов, но услышанное заставило его задуматься. Знать бы еще, о чем.
– Нам не обещали даже выплаты жалованья. Но потребовали описать, как и что мы делаем. Вам это не кажется странным?
Следовало бы сказать «подозрительным», но тогда я рисковал снова быть обвиненным в излишней мнительности.
Гоир откинулся на спинку кресла, топорща усы:
– Я знаю, что они сами ничего не будут делать.
– Как это стало ясно?
Блеклые, с красноватыми прожилками глаза прищурились.
– Мне предложили деньги. За то, что я буду занимать в управе один из постов, не главный, конечно. И буду продолжать свою работу.
А вот теперь я обиделся. На самом деле. Значит, ллавану, который может только вдохновлять и сорить идеями, пусть и гениальными, но требующими тщательного обдумывания и трудоемкого исполнения, готовы заплатить, а лошадки, которые, собственно, и тянут плуг, так и будут его тянуть без лишней горсти овса? Потому что не заслуживают даже внимания? Нет, heve Салим, если с самого начала я был не против смены начальства, то теперь как ни умоляйте, с Вами работать не соберусь. Иначе надо было действовать, совсем иначе: разузнать, что к чему, выяснить, кто в управе какую долю работы выполняет, и только потом претворять в жизнь свои планы. А уж пытаться в приказном порядке выудить сведения, принадлежащие нам и только нам, потому что ни в одном учебном пособии в мире не описано даже, как подступаться к средоточениям… Глупо, heve. Очень глупо. И Вас не похвалят те, кто надеялся заполучить все и сразу. Конечно, Вы будете тянуть время и слать донесения о том, как успешно идут дела, но в один прекрасный день Вам придется представить что-то реальное, то, что можно потрогать и взвесить на ладони. Справитесь? Сомневаюсь. Хотя, я же всегда сомневаюсь, но вовсе не по причине собственной неуверенности. Сомнения вызывают зерна хаоса, спящие в каждом из людей, предметов и событий. Не дай боги им прорасти…
– И что вы?
– Я отказался, – гордо ответил Гоир, а потом чуть виновато добавил: – Мало предлагали.
Улыбаюсь. Хорошо хоть, признался в жадности: приятно видеть в ллаване человека, а не мундир. Пусть человек плохонький, но свой. Знакомое зло ведь всегда предпочтительнее неизвестного, не так ли?
– Каковы будут ваши действия?
– Поеду в Меннасу и попробую отстоять управу.
– Рассчитываете победить?
Он хотел было продолжить в своем излюбленном духе – воодушевленно-уверенно, но передумал и промолчал.
– Может быть, можно откупиться? Предложить головной управе часть наших доходов?
– Пробовал. Еще летом. Но тамошний ллаван не желает прислушиваться к голосу разума.
Скорее, желает заполучить все, не делясь. Что ж, могу понять подобное поведение. Но оправдать? Вот уж нет! Особенно, когда речь идет и о моем благополучии тоже.
– Попробуйте еще. Возможно, за прошедшее время что-то изменилось.
По моему скромному разумению, Гоир просто-напросто возомнил себя незаменимым и влиятельным, перестав налаживать отношения с теми, кто стоит ближе к престолу. Отсюда и все его, а теперь наши беды: нет, чтобы вовремя прогнуться… Прямая, как стержень, спина – не самое необходимо достоинство в лабиринте сводчатых пещер. Вот если бы от меня зависели чьи-то жизни, я бы прогнулся. Наверное. Может быть.
– Изменилось? Да уж, видно, в какую сторону… – Он посопел, потом хлопнул ладонями по столу: – Ладно, поеду! Поиздержусь, конечно, знатно, но поеду.
– А что делать нам?
– А что вы?
Взгляд снова ясный и безмятежный. Конечно, а что «мы»? Разве имеем какое-то значение? Вот за такие переходы ненавижу Гоира всем сердцем: только что казался порядочным и умным человеком, а сейчас снова стал прежней беспринципной сволочью. И ведь не перевоспитаешь: время ушло. Впрочем, меня тоже поздно ломать. Снаружи. Вот изнутри – сколько угодно, но только когда сам этим займусь.
– Нам нужно каким-то образом себя вести.
– Ах, да… Плюньте на этих. Пусть ходят, пусть роются.
– А если все растащат?
– Не имеют права. Пока что не имеют.
Это я и сам знаю. Но еще лучше знаю, что иногда возникают обстоятельства, в которых большими правами обладает тот, у кого дубина тяжелее.

Нить четвертая.

Шаги во дворе.
Ветер? Судьба? Входите:
Двери открыты.

Как и на прошлой ювеке, Салим велел нам расходиться пораньше. Наверное, чтобы беспрепятственно копаться в бумагах. Мы не протестовали и покинули управу. После трехдневья отдохновения тоймены были не расположены кутить, да и некоторая неуверенность Гоира, не сумевшая укрыться от наших взглядов, вселила в сердца беспокойство. Пока еще тихое и смутное, но не позволяющее полностью отдаваться делу. Какому бы то ни было. Это я в полной мере прочувствовал на себе, когда, вооружившись граблями и метлой, принялся отчищать двор перед домом от следов поздней осени.
Считается, что телесный труд помогает привести душу в равновесие. Враки. Ничуть не помогает. Размеренные движения, не требующие постоянного и напряженного надзора, только освобождают разум, и он начинает наполняться всевозможными мыслями по поводу и без повода. Вот и в моей голове роилось много всего.
Необъяснимые действия пришлецов-захватчиков – это раз. Зачем, с какой целью прилагать старания, которые только и помогли, что получить в распоряжение ворох бумаг, не отличающихся ясностью изложения мыслей? Ну да, описания средоточений – туманны и расплывчаты, но и сам Гоир, когда создавалась управа, слабо представлял, в чем они состоят. А уж мы… честно говоря, такую ерунду иногда писали, что и самим, с высоты обретенного опыта, становится стыдно вспоминать. Зато теперь наловчились, набили руку, можно сказать, щелкаем, как орешки, и на тебе: приходит чужой дяденька и все забирает себе. Все старое, не имеющее продолжения. Зачем? То, что уже описано и сдано в Имперский Архив, не способно принести денег, ибо выполнено. А новые средоточения описывать некому. Кроме нас. Но мы никому не нужны. Странновато, не правда ли?
Беспечность временно бывшего ллавана – это два. Ведь знал же, гад, куда приведет тропинка, а даже не почесался что-то предпринять. Уверен в себе? Уверенность – хорошее качество, кто бы спорил, но не в таком положении. Речь идет о государственной службе, пусть наша управа и входит в разряд так называемой «тыловой линии», а государство шутить не будет: решит всех взашей выгнать и выгонит, не сомневаясь ни вдоха. В связи с чем возникает вопрос третий. А что делать лично мне?
Положим, если трактирщик не обманет, обзаведусь парой-тройкой жильцов и оплачу прихоти Галекса. На эту зиму. Сбережений хватит, чтобы протянуть до лета, весной, если мода на стихотворные любовные послания не пройдет, подзаработаю немного монет, да Гебар еще надеется найти богатого заказчика для своих переводов… А дальше? Если в управе мне не работать, не станет и того малого притока денег, который был до сих пор. На что я буду жить? Искать место в другой управе? С таким же ллаваном, ставящим во главу собственную выгоду, а не благополучие подчиненных? Не хочется. Надоело. Пойти подсобить Риату? Можно, в любой день. Но с утра до вечера покорно изливать на бумагу чужие мысли… Вы когда-нибудь пробовали? А я – пробовал. И знаю, что от такого действа тупею с ужасающей воображение быстротой. Становиться окончательным дурачком не является мечтой всей моей жизни, следовательно… Пока что просто подожду. Пусть сей поступок многие сочтут неплодотворным, идти напролом, не видя не зги – во сто крат глупее и бесполезнее. Усядусь на берегу реки и буду смотреть на воду. Глядишь, Гоир вернется с хорошими новостями и все наладится. Наверное. Может быть.
Камешек, вставленный в глазницу каменной статуи у парадного входа, изображающей большую гривастую кошку, мигнул. Еще и еще раз, а потом и вовсе засветился ровным, белым светом. Сработала моя «нить предупреждения»: кто-то вошел в пределы мэнора. У меня гости? Сейчас узнаю.
Судя по насыщенности и неколебимости белого огонька, «гость» идет, не сбиваясь с шага, а значит, можно не опасаться вторжения воришки или иного злоумышленника, которые наверняка меняли бы ритм своего движения.
Хорошая все же вещь, магия! От границ двора до ограды – более ста шестидесяти шагов по довольно извилистой аллее, и увидеть, кто прошел за ворота, можно лишь, когда он появится из-за последнего поворота. А так знаю, что нужно ждать. Кого? Ну, скажем, человека не слишком больших объемов и не обремененного мыслями о злодействе. Откуда мне это известно? Все оттуда же. Недаром я учился искусству плетения заклинаний!
Вообще, рассказывать особенно не о чем: как и всякое «сплетенное» заклинание, провешенный мной контур трудоемок, но не является откровением. Можно было бы нанять вольных магиков или тойменов из охранной управы: они сделали бы все то же самое, но быстрее. И возможно, дешевле. Хотя, утверждать не буду: taites и нитей было бы потрачено ровно столько же или чуть меньше (а я долго возился, исключая из цепочки заклинания избыточные фрагменты), значит, можно было лишь сократить время, потребное на сооружение предупредительных порядков. Причем, время исключительно собственное, поскольку тойменов нагрянуло бы с десяток – под предлогом, что им необходимо произвести тщательный осмотр местности – и платить пришлось бы каждому. А потом не досчитываться «случайно прихваченных» вещей. И где выгода, скажите? Одаренному магику предметная подмога не требуется, но за «работу ума» он дерет не меньше, чем пять полуодаренных за беготню по саду. Придя к столь нехитрым выводам, я исписал стопку бумажных листов порядками соединений, напрочь загубил десяток «капель», но добился своего и украсил все дорожки, ведущие к дому, «нитью предупреждения». Собственно, никакая она и не нить, а условный контур, узловые точки которого отмечены совокупностями taites, выполняющих заданные действия: отмечающих изменение давления на землю и возникновение помех на пути света. Все просто. Так просто, что и рассказывать неохота. Правда, простоту я обнаружил, только завершив свой труд, к тому же почувствовал себя идиотом, увидев конечный результат. И почему сразу нельзя было додуматься до необходимого и столь очевидного решения?..
О, вот теперь я и сам слышу шаги. Гость приближается. Еще несколько вдохов, и он выйдет из-за поворота. На всякий случай прекращаю мести каменные плиты двора и беру метлу в руки поудобнее: боец из меня никудышный, но если первым успею огреть нападающего, буду иметь преимущество. Хотя…
Нет, любая моя потуга оказать сопротивление заранее обречена на провал: не по мне противник. Выше ростом, плотнее, руки и ноги длинные, и даже накинутый поверх простого суконного костюма плащ не скрадывает пропорций подтянутой и хорошо развитой фигуры. Военный? Выправка имеется, но не сказал бы, что она похожа на солдатскую или офицерскую. Хотя мундир этот парень, определенно, умеет носить. Ага, сапоги тщательно начищены, значит, я прав: военная служба присутствует.
Лет двадцать пять, не больше. Соломенного оттенка (да и вида) волосы, стянутые в короткий хвостик. Светло-карие глаза, не слишком большие, словно их обладатель привык щуриться на яркий свет. Треугольное лицо с твердой линией подбородка, прямая линия бровей. Хорошая внешность, располагающая к себе. Может, простоватая и слегка грубоватая, но я тоже не утонченный красавец.
– Скажите, где я могу найти heve Тэйлена?
О, и голос приятный. Мужественный такой голос, внушающий доверие и чувство надежности. Впрочем, возможно это впечатление не объясняется заложенным от природы дарованием, а тщательно выпестовано. Есть службы, которые требуют необычного общения с людьми. Взять, к примеру, лекаря: если тон его голоса не будет уверенным и строго-наставительным, больной, во-первых, не поверит в его умение, а во вторых, не будет в точности исполнять предписания. И кому от этого хуже? Уж не лекарю! Хотя, и среди врачевательского сословия встречаются люди, близко принимающие к сердцу чужую боль.
– Скажите, где…
– Не утруждайтесь, я все слышал.
Карие глаза смотрят на меня недоуменно. В чем дело? А, все понял. Вид у меня не хозяина, а слуги. Спасибо матушке: прислала из деревни гостинец. О, я премного благодарен за безрукавку, связанную из полосок меха, оставшихся от кройки шкур на шубы, но выглядит она… чересчур по-деревенски. Как и толстая фуфайка из сукна с ворсом. Как и потрескавшиеся во всех местах короткие кожаные сапоги. Как и штаны с кожаными заплатками на коленях и… несколько повыше и с другой стороны. Не знаю, кто снабдил матушку этой одежкой (хотя безрукавку, она, скорее всего, соорудила сама, с неизменной заботой и любовью), но дареному коню, как известно… А мне нет разницы, как разгуливать по мэнору. Можно и голышом, правда соседи будут недовольны, а Галекс сразу придумает брать с меня плату за «непотребное поведение».
– И где же я могу…
– Я – Тэйлен. Что привело вас в Келлос-мэнор?
Только бы не очередная надобность предъявлять бумаги о праве проживания и прочего распоряжения мэнором: еще весной умаялся таскаться по управам, внося владение в новый, свежеиспеченный Регистр. Иногда мне кажется, что умники в Меннасе для того и родились на свет, чтобы осложнять жизнь обычным людям, а иначе не чувствуют себя удовлетворенными. Сами посудите: зачем каждый раз заново собирать в кучу все грамоты и договоренности, потакая прихотям вновь назначенной «Длани императора», если их копии уже находятся в добром десятке управ? 
Незнакомец ответил с задержкой, причиной которой послужила растерянность, ясно просматривающаяся в карем взгляде. Ожидал увидеть кого-то другого?
– Я слышал… Вы сдаете для проживания комнаты. Это верно? 
Ага. Похоже, трактирщик приступил к исполнению своих обязательств.
– Желаете у меня поселиться?
Он снова помедлил, но все же утвердительно кивнул:
– Да, имею такое намерение.
– Вы только что приехали в город?
Простой и невинный вопрос почему-то заставил незнакомца смутиться.
– Нет, не только что, но… Место, где я жил до недавнего времени, мне больше не подходит.
– Почему?
В ответе мне почудились грубые нотки:
– Это не важно. Я непременно должен ответить?
Даем отпор? Мне посчастливилось задеть его за живое? Ах, простите, простите, я так неуклюж!.. Плохо, что он ощетинивается там, где нужно быть расслабленным и миролюбивым. Что ж, постараюсь сам исправить положение:
– Прошу прощения, heve, если мой вопрос показался Вам неуместным. Я всего лишь хотел избежать повторения трудностей, заставивших Вас покинуть прежнее место. Что, если мой дом окажется столь же неудобен? Лучше заранее выяснить все «за» и «против».
Незнакомец немного остыл, молчанием признав справедливость моих слов, и покачал головой:
– Нет, поверьте, в Вашем доме подобных трудностей не будет.
– Хорошо, если Вы уверены. Могу я узнать Ваше имя?
– Конечно! Меня зовут Кайрен.
Имя вполне подходящее, провинциальное: в столицах детей предпочитают называть попышнее.
– Тогда, heve Кайрен, прошу! Посмотрите, что я могу предложить.
Я прислонил метлу к стене у входа в правое крыло, открыл дверь и пропустил гостя вперед.
Налево вдоль стены, выходящей во двор, шел коридор четырех футов шириной, не нуждающийся в освещении благодаря большим окнам. Справа располагались кладовые и спуск в погреб, прямо – кухня, а дальше, по коридору, жилые комнаты. Коротко пояснив, где можно умыться, а где – приготовить еду, я провел Кайрена до предпоследней из комнат правого крыла, той самой, которую для себя отметил, как «мужскую».
Перешагнув через порог и присмотревшись к убранству, возможный обитатель комнаты несколько оробел. Понимаю, мои старания привести жилье в уютный вид, могли быть чрезмерными, но парня поразило другое. Судя по расширившимся зрачкам, он ни разу в жизни не удостаивался такой роскоши. Еще бы! Кровать, на которой можно улечься не только вдвоем, но и втроем. Массивный стол для письма и прочих ученых занятий. Глубокое кресло, усевшись в которое, не хочется вставать. Высокий шкаф для одежды и прочих личных вещей. Шкаф поменьше и поизящнее – с книгами и письменными принадлежностями. Прикроватный столик для подсвечника и хрустального графина с водой (или чем покрепче: на усмотрение жильца). И все перечисленное не новодел из ближайшей лавки, а добротная мебель, почитай, столетней давности. Ковер на полу тоже не из дешевых поделок, а настоящий, бейисинский, с упругим и густым ворсом. Тяжелые шторы на окне, покрывало кровати, гобелены на стенах – все в лучшем виде. В такую комнату не стыдно было бы поселить и коронованную особу. А простоватый и, судя по виду, не шибко богатый Кайрен рассчитывал совсем на другое.
– Простите, heve… И сколько вы просите за эту комнату?
– Два лоя в месяц.
Цену я высчитывал тщательно, может быть, немного в убыток себе, но брать лишку не собирался. Подумаешь, всего лишь комната!
– Так мало?
– Я же ее не продаю, а сдаю. Вы чем-то недовольны?
– Э…
Он с трудом удержался от привычного всем селянам жеста – почесывания затылка. Кстати, заразительная штука: вот я хоть и провожу большую часть жизни в городе, а как только оказываюсь на природе, сразу вспоминаю все дурные привычки, от которых, казалось бы, избавился. Правда, со временем я перестал подавлять то, что не приносит никакого вреда. Выглядит простонародно? Пускай. Доведется говорить с императором, буду вести себя иначе.
– Вам не понравилась комната?
– Что Вы, понравилась! Я, признаться, и не ожидал такого, но…
– Какие-то сомнения?
Кайрен подвигал бровями, видимо, таким образом изображая раздумья, и спросил прямо:
– Здесь какой-то подвох. Такая комната, да еще в таком квартале, стоит по меньшей мере вдвое дороже.
– Возможно. А какое у вас жалованье?
– Жалованье?
– Судя по Вашему виду, Вы служите в управе, верно? Не думаю, что там на Вас просыпается золотой дождь.
Теперь карие глаза подозрительно прищурились:
– С чего Вы взяли про управу?
– Потому что сам отнюдь не вольный мастер. Даже если Ваше жалованье больше моего, не вижу надобности заламывать цену. Это всего лишь комната: кормить и поить Вас я не собираюсь. Требовать каких-то ответных услуг – тоже. Если принимаете предложенное, хорошо. Не принимаете – попрошу откланяться, только и всего. Ну так что?
Кайрен еще раз обвел взглядом комнату. Посмотрел на меня, словно пытаясь понять, шучу или говорю серьезно. Потом решился:
– Пожалуй, мне это подходит.
– Хорошо. Только одно условие.
– Какое? – В только что сиявших глазах появились облачка.
– Просьба заплатить вперед хотя бы за два месяца. Это выполнимо?
– Э… – Он опять начал бороться с приступом почесухи.
Парень «на мели»? Похоже, мне везет, как утопленнику. Куда смотрел трактирщик, отправляя ко мне неспособного оплатить счет клиента?
– У Вас нет свободных денег?
– Есть. И я заплачу. Просто…
– Да?
– Только за два месяца, идет? А следующие – с жалованья.
– Как Вам будет удобно.
Он вытащил из-за пазухи кошелек, порылся в нем и протянул мне четыре монеты.
– Мне нужно где-нибудь расписаться?
– Простите?
Кайрен снова нахмурился.
– Вы не будете составлять договоренность?
– Вообще-то, я хотел избежать бумажной возни, но если настаиваете, выпишу расписку.
Я добрался до своей комнаты, расшторил окно, сгреб в кучу черновики, освободив часть стола, потребную для письма, выудил лист, показавшийся мне чистым, уселся на жестком стуле поудобнее и открыл футляр с новыми перьями: заодно опробую еще раз товар Риата.
«Я, житель Нэйвоса, от рождения носящий имя Тэйлен, удостоверяю, что принял от человека по имени Кайрен два лоя в счет оплаты…» А чего оплаты, собственно? Не писать же «проживания в доме, которым я имею право распоряжаться по своему усмотрению». Надо подумать.
– Вы здесь работаете?
Поворачиваю голову. Кайрен стоит и восхищенно смотрит на полки, уставленные книгами, и не только ими. Сотни потрескавшихся корешков. Не один десяток шкатулок с «каплями» и нитями. Свитки карт – свидетельства неудачных опытов. Перевязь с метательными ножами – подарок на один из дней рождения. Сложенный арбалет – куплен лично, после тщательного отбора. Что дальше? Незаправленная кровать. Кучка мусора на полу, «забытая» при уборке. На столе, рядом с бумагами кружка недопитого с вечера молока и огрызок пряной лепешки. Неряха? А как же!
– Я здесь живу.
– Э…
– Ничего, если я напишу, что Вы уплатили мне деньги за советы по составлению писем?
– Конечно, можете писать, что хотите… А не боитесь, что я донесу на Вас в Управу по сбору податей?
– Представьте себе, не боюсь.
Кайрен скрестил руки на груди.
– Почему?
– Если Вы присланы управой, чтобы засвидетельствовать нарушение мной правил предоставления жилья, то хочу напомнить: в границах мэнора я волен делать все, что угодно, и без личного подтверждения третьей стороны Ваше свидетельство не будеть иметь веса. А если хотели пошутить… Сначала подумали бы, не откажу ли я Вам от места. Вдруг, я не понимаю шуток?
Он заметно смутился, а я продолжил:
– Если Вам нужно где-то жить, не следует с первых же минут портить отношения с хозяином дома.
– Вы… отказываете мне?
О Хаос, Вечный и Нетленный! Каким тоном он спросил… Отчаявшийся ребенок, не больше и не меньше. Завидная искренность в выражении чувств, ничего не скажешь.
– Не отказываю. Только прошу впредь не шутить так… опасно.
Кайрен покосился на арбалет и согласно кивнул.

***

Часть денег, взятых мной из личного хранилища в Монетном дворе, удалось вернуть сразу же – благодаря появившемуся жильцу. Если задержится у меня подольше, отобью всю сумму, уплаченную за метельщиков. Ну, Галекс, пусть твои наемные уборщики только посмеют не отработать каждый сим! Клянусь, не пожалею ни времени, ни душевных сил, но добьюсь справедливости! Надоело безропотно из года в год платить, платить и платить, не видя никаких изменений в окружающем пейзаже. Раз уж меня считают деревенским выскочкой, надо оправдывать сие почетное звание…
Гоир отбыл в столицу, предоставив управу и нас самим себе, и только тогда я прочувствовал весь ужас незанятого ничем времени.
Еще год назад мне казалось: будь у меня хоть несколько дней свободы, переделал бы гору дел. Ага, как же. Вот она, свобода, сидит за столом напротив и зевает, глядя в потолок. Пустота везде, и в мыслях, и в делах. Можно было бы взяться за стихосложение, но проклятое ожидание убивало всякий благородный порыв, и я, хоть каждый день заходил в Письмоводческую управу, втайне молил небеса избавить меня от переписки. И небеса, словно слыша глас молящегося, избавляли. К моему счастью: если бы Гебар прислал очередной заказ на перевод, думаю, я взвыл бы не хуже пьюпа. Интересно, оценила бы Канта крик моей души? Если учесть, что ни пение, ни музицирование мне не доступно, представление получилось бы знатное.
Ожидание невыносимо, и о том вам могут в красках рассказать приговоренные к смертной казни, отчаяние которых я понимаю лучше, чем раньше. Когда время вокруг тебя останавливается, не желая сдвинуться с места и принести хоть какое-то изменение, начинаешь сходить с ума, потому что и мыслям для развития необходимо движение. Вся жизнь состоит из движения. Мы зарождаемся в материнской утробе, выходим на свет, растем, созреваем, увядаем, но ток крови в нас не останавливается ни на минуту. Именно его движение помогает нам жить. Или заставляет? Да, второе вернее, потому что случаются дни, когда существование перестает казаться необходимым…

С отъездом Гоира и Салим перестал показываться в управе: Дарис, Ксантер и я наведывались туда, чтобы узнать, нет ли новостей. Новостей, разумеется, не было, и настроение становилось еще хуже, чем в прошедшие дни. И нет ничего странного в том, что время от времени мы… Заливали тоску элем.
Потреблять горячительное дурно и осуждаемо. Я знаю. Но когда никакой тяжелый труд не может изгнать из головы мысли о будущем, которое непонятно и непросчитываемо, остается только это средство. Усыпить сознание. Тупо и пьяно уставиться в одну точку, обретая счастливую возможность НЕ ДУМАТЬ. А потом завалиться спать… При условии, что добрался до любимой кроватки.
Я обычно добираюсь: помогает привычка, которой обзавелся за время обучения в Академии. Какие вечерушки там закатывались… Пьянки до поросячьего визга и полной невозможности находиться в положении «стоя». Но после каждого веселья требовалось возвращаться домой, что мы с успехом и проделывали, совершенно не помня наутро, как, где и с кем шли. А одежда, к примеру, оказывалась еще и аккуратно развешанной на кресле. Чудеса, да и только.
Вот и сегодня, на день девятый от явления пришлецов из столицы, как следует погрустив с тойменами, я отправился домой и лег спать. А поскольку пили мы непривычно рано: начали еще до полудня, чтобы, как говорится, не откладывать на завтра то, что можно было сделать вчера, то когда за окном стемнело, пришла пора просыпаться по недвусмысленному требованию пересохшего горла.
Я продрал глаза, приполз на кухню и опрокинул в себя две кружки воды. Полегчало. Есть не хотелось, что, в отсутствии дома какой бы то ни было готовой к употреблению еды, показалось мне удачным стечением обстоятельств. Надо будет зайти в лавку к Вассади… Завтра. Сегодня лень выходить на улицу. Да и поздно уже.
Но когда я поймал себя на мысли, что начинаю клевать носом, сидя за кухонным столом, и собрался вернуться в постель, на пороге возник мой жилец.
Кайрен выглядел расстроенным и весьма: початая бутылка в его правой руке свидетельствовала, что день, ознаменовавшийся новолунием, располагал всех персон мужского пола к распитию горячительного.
– Доброго вечера, heve.
Карие глаза моргнули.
– Доброго… Хотя какой он, к аглису, добрый? – Голос парня звучал глуше, чем обычно.
– Что-то случилось?
Кайрен посмотрел на меня долгим, невидящим взглядом, добрел до лавки и рухнул на нее. Бутылка водрузилась на стол.
– А что могло случиться? Все, как всегда… Только тошно.
В самом деле, новолуние дурно действует на разум. Правда, за собой особых изменений не замечал, зато, когда придет черед полнолуния…
– Без причин тошно не бывает.
– Бывает.
– Просто Вы не пытались их найти, вот и все.
Он скорчил унылую физиономию.
– Пытался, не пытался… Я не умник, чтобы во всем искать причину.
– Для этого не нужно быть умным.
– Неужели? А что нужно?
Зачем я ввязался в разговор? Чтобы потешить больную голову? Причем, больную не только ввиду похмелья. Кому-то из нас сегодня не повезло, и боюсь, что мне: опьянение прошло, уступив место потребности истратить накопившийся запас мудрствований. Не знаю, кто как, а я, выпив, начинаю искать смысл. Во всем, до чего смогу добраться. Впрочем, сознавая за собой подобную тягу, в обществе стараюсь сдерживаться и либо не пить вовсе, либо поскорее доходить до состояния, в котором языком не больно-то поворочаешь.
– Всего лишь здраво мыслить.
– А это как – здраво?
Он что, заинтересовался? Вот дурак… Ладно, поболтаем, тем более, долго болтовня не продлится: Кайрен и сейчас не выглядит бодрым, а если еще несколько раз приложится к бутылке, избавит меня от необходимости сотрясать словесами воздух.
– Очень просто. Вот какая у Вас проблема?
– А?
– Вы сказали, что все, как всегда, но вам тошно. Расскажите, что в Вашем понимании «как всегда»?
Парень подумал, встряхнул жидкость в бутылке, посмотрел, как она бьется в стеклянные стенки.
– Вьер, паскуда такая, держит меня за мальчика на побегушках. А я пришел в управу уже старшим тойменом и кое-что в своем деле знаю! А вьер только улыбается… Вам, говорит, как имеющему опыт человеку, я доверяю только самые важные дела… Сволочь. Важные! Только важность эта все дальше и дальше от города. А меня не затем в Нэйвос перевели, чтобы я по окраинам шатался! Я хочу служить там, где мой опыт нужнее!
– Похвальное желание. Правда. Но почему Вы считаете, что за пределами города Ваши умения никому не нужны?
Он ответил вопросом на вопрос:
– А почему все норовят приехать в столицу? Вот Вы, к примеру, тоже по виду не горожанин, а здесь живете. Значит, приехали нарочно. А зачем?
Зачем… Что я могу ответить? Что ненавижу деревенскую жизнь и сбежал из поместья при первой же возможности, хотя там мог бы, как сыр в масле кататься? Потому что в деревне от меня мало толку, а в Академию я смог не только пробиться, но закончить обучение, пусть не с отличием, зато достойно? Потому что в городе жить интереснее и веселее? Потому что… Не мне обвинять парня в намерении сменить место проживания. У него могли быть свои причины. Достаточно и той, что названа: желание приносить пользу. Мои таланты на такое не способны, хотя я тоже, больше всего на свете, хочу оказаться полезным. Хоть в каком-нибудь деле. Чтобы самому себе доказать: моя жизнь после второго рождения имеет смысл.
– Пытался убежать от судьбы.
– И как, удалось?
Я качнул головой:
– Не знаю.
Он недоуменно вытаращился на меня:
– Это как?
– А так. Я убегал, но понятия не имел, каково на вид и вкус то, от чего убегаю. Возможно, судьба уже настигла незадачливого беглеца и глухо смеется у меня за спиной.
– У Вас за спиной никого нет, – глубокомысленно возразил Кайрен.
– И верно… Тогда будем считать, что не настигла. Пока.
Несколько вдохов он молчал, глядя сквозь меня, потом кивнул:
– А ведь я тоже… убегал.
– Вот видите! Все мы бежим от судьбы, но не всем этот побег удается. 
– И что? Не стоит бежать?
– Почему же? Стоит! Пока мы бежим, мы чувствуем себя живыми. Разве этого мало?
Кайрен что-то решил для себя (сие было видно по обретшему твердость взгляду) и протянул мне бутылку.
– За это стоит выпить.
– Выпить? За что?
– За вечный бег от судьбы и к судьбе!
Я одобрительно кивнул:
– Хороший тост.
И вино оказалось недурное. Не из дорогих сортов южных винных ягод, а из отжимков местных, схваченных морозцем, но много ли надо для того, чтобы залить глаза сознанию?

Нить пятая.

Туман сомнений
Стек с тропинки событий.
Разъяснилось ли?

– Предсказания на наступившую ювеку! Предсказания на наступившую ювеку! Три по цене одного!
Предсказателей развелось… Пруд пруди. Перебивают друг у друга клиентов без зазрения совести. Три по цене одного, говорите? Заманчиво.
Я приоткрыл окно и крикнул мальчишке, дравшему глотку внизу:
– Подымайся сюда!
Дарис оживился:
– Хочешь узнать, что пророчат звезды?
– Надо же получать от этой жизни удовольствие… Хоть посмеемся. Или вы против? Ксантер?
Красавчик пожал плечами:
– Пусть его, расскажет. Глядишь, что и сбудется.
– Это вы желали прослушать предсказание многомудрого Телидана?
Мы переглянулись. Вот, еще одно незнакомое имя. Помнится, раньше на нашей улице такого звездочета не было. Значит, спрос растет, если прорицателей будущего становится все больше.
– Да, мы.
– Извольте по порядку называть кермы своего рождения.
– Кто хочет начать?
Первым на мой вопрос ответил Дарис:
– А хоть я. Пята Саару, двенадцатый день.
Мне до звездочета далеко, но знаю: хорошее время рождения.
Глашатай – десятилетний мальчонка, тощий, как прутик, принял одухотворенный, как ему казалось, вид, то бишь, наморщил лоб, закатил светло-серые глаза к потолку, расправил складки одеяния, призванного изображать мантию предсказателя (балахон, расшитый многоконечными звездами), и начал вещать замогильным голосом:
– Рожденных под Пятой Саару на этой ювеке ждут приятные известия касаемо дел вне дома и семьи. Ваши умения будут замечены и оценены по достоинству, что значительно отяготит ваш кошелек. Будьте осторожны в любовных играх: в порыве страсти легко проговориться о том, что должно остаться в тайне. Дни наибольшего расположения небес для тех, кто родился во второй трети Пяты – третий и пятый.
– Теперь мне! – Заявил Ксантер. – Чрево Саару, пятнадцатый день.
– Рожденные во Чреве Саару не должны на этой ювеке злоупотреблять горячительным, ибо ясный разум может потребоваться для решения важных вопросов. Возможны ссоры с возлюбленными и родственниками, потому в стенах дома следует быть спокойным и терпеливым. Наибольшее расположение небес ожидает вас в третий и седьмой дни наступившей ювеки.
– Так я и знал, – вздохнул красавчик. – Гиса устроит свару из-за какой-нибудь мелочи.
– Да она тебя грызет каждую божию ювеку! – Хохотнул Дарис. – Тебе это можно на год вперед предсказывать!
Мальчонка обратился ко мне:
– Ваш керм, heve?
– Темная ювека.
Тоймены привычно сплюнули на пол. Я не обиделся: рожденные под беззвездным небом считаются несчастливыми людьми, и все остальные, встречая их, должны залить слюной глаза хьёлу, зловредному демону пути, чтобы тот проложил дорогу жизни в обход несчастий. По первости парни чурались меня именно из-за керма моего рождения, но потом осмелели и, хотя счастливой нашу совместную службу в управе не назовешь, не винили меня в неприятностях, валящихся, как снег на голову. Правда, сплевывать тоже не забывали.
Мальчишка сглотнул, но сделал вид, будто не боится попасть в тень чужих несчастий, и уточнил:
– После Саару или после Аурин?
– После Саару.
Всего в году две «темных» ювеки, на каждую из которых приходятся празднества – Летник и Зимник, ибо нет времени лучше для веселья, чем то, в которое боги закрывают глаза-звезды и позволяют людям чувствовать себя свободными от воли небес.
Глашатай откашлялся, вспоминая заученный текст (наверное, мне единственному на Решетной улице его и надлежало услышать, потому рождения детей в темные ювеки матери избегают всеми возможными силами) и возвестил:
– Рожденных на темной ювеке Саару ожидает начало пути к раскрытию тайн, не бывших тайнами, и обретению того, что не терялось. Благоприятный день – третий.
Получив свои пять симов (одному платить – дорого, а на троих предсказание выходит почти задаром), мальчишка побежал искать других желающих ознакомиться с советами звезд, а я задумался над услышанным.
Начало пути? Ой, как мне не нравится такой поворот событий! Сниматься с насиженного места и куда-то топать? Вот уж нет! Мне совсем неплохо там, где нахожусь. А эти туманности относительно «открытия тайн, которые вовсе и не тайны» и «обретения не терявшегося» – вообще заставляют насторожиться. Что сие означает? Я приближусь к разгадке планов пришлецов? Это неплохо. Но почему «вовсе не тайна»? Неужели цели меннасцев предельно прозрачны? И какое же препятствие мешает мне их распознать? И потом, «то, что не терялось»… Зачем его обретать, если оно здесь, со мной? Ох уж эти звездочеты: призываешь их помочь разгадать одну тайну, а взамен получаешь только тьму новых. Но все равно, заманчиво представить, что знаешь волю небес. Даже если на самом деле она далека от понимания тех, кто всматривается ввысь…
– Доброго дня!
А вот и Гоир вернулся. Выглядит бодро, но в ответ на наши вопросительные взгляды лишь отрицательно качнул головой.
– В Меннасе не намерены идти на соглашение.
– И что теперь?
Кажется, мы трое спросили это в один голос.
Ллаван помолчал, потом грозно улыбнулся:
– Уйдем в свободное плавание!
Тоймены дружно крикнули что-то вроде «йеахх!», выражая радость по поводу наступившей ясности. Я к ним не присоединился, и Гоир, отметив это, кивком пригласил меня на разговор.
В кабинете, порядком опустевшим из-за редких набегов Салима во внеурочное время, было грустно, но покойно. Ллаван сел в кресло, чудом избежавшее цепких рук живчика (наверное, тот посчитал, что нужно оставить хоть одно место для удобного сидения собственной задницы: прочие мягкие кресла были увезены в неизвестном направлении почти сразу же после изъятия наших инструментов и бумаг), я остался стоять, а чтобы было удобнее, прислонился к стене у двери.
– Вы решили так, потому что…
– Мою договоренность разорвали.
– Значит ли это…
– Касательно вас речи не было. Но поскольку до недавнего времени вы работали под моим началом, я освобождаю вас от договоренностей. Задним числом.
Что ж, тоже выход. Прислуживать Салиму мы все равно не будем. Не сможем прогнуться, ибо требуем уважения. Выражающегося в звоне монет лучше всего.
– А дальше?
– Дальше… – Гоир сцепил пальцы рук на животе. – Я имею право на заверение описаний средоточений своей личной печатью, а мое имя что-то, да значит! И мы будем работать, как работали.
– За то же жалованье?
Вопрос получился ехидным, и ллаван скривился:
– Почему за то же? Как будете работать, так и будете жить. Мне не жаль платить вам хорошие деньги, но и вы должны прикладывать усилия. Согласен?
Я хмыкнул.
Не жаль, как же! Удавится за жалкий сим. Впрочем… Если он желает и дальше заниматься средоточениями, ему не обойтись без нас. Почему? По очень простой причине: время уходит, а Гоир не молодеет, и его ум становится все менее подвижным. Нас он смог научить тому, что знал, но заводить новых, неоперившихся птенцов… Сил, чтобы выучить их, может и не достать. Так что, мы нужны друг другу. Но ллаван никогда открыто этого не признает. По пьяни прослезится и будет уверять, что мы – самые лучшие, и он никуда нас не отпустит, а стоит прийти и попросить прибавки к жалованью, слышишь: «Да таких, как вы, за дверью целая очередь стоит, ждет, когда понадобятся!» Попробовать еще раз? Поверить на слово?
Щурюсь, глядя на напряженное лицо Гоира. А ведь он боится. Боится, что я сейчас повернусь и уйду. Неважно, куда, но уйду. Брошу его. Брошу…
И сердце на мгновение сжалось. Странно, я почти ненавижу ллавана, но оставить его в беде не могу. Да, беда невеликая, но она есть. И парней бросать не хочется. Чего проще: написать матушке в поместье, дождаться попутного обоза и уехать, к аглису, подальше от всей этой подковерной возни… Нет, не сейчас. Позже. Когда совсем устану. Наверное. Может быть.
– К Вам можно, heve? – В дверь заглянул Дарис.
– Заходи! – Великодушно разрешил Гоир, любивший время от времени поболтать со старшим тойменом ввиду безотказной готовности последнего слушать.
– Да я, собственно… К Вам пришли.
Поскольку кабинет тойменов – второй по близости к лестнице и, соответственно, ко входу на этаж (мой, вообще-то, первый, но после того, как Салим его опустошил, я взял за правило проводить время в компании Дариса и Ксантера, все одно веселее), им время от времени приходится играть роль привратников и провожатых для заказчиков.
– И кто же пришел? С какой целью?
Дарис пожал плечами и шатнулся обратно в коридор. А потом мы услышали его приглушенное: «Проходите, hevary», и порог кабинета переступила женщина.

***

Верхнее платье из сукна, наружный слой которого прикидывается бархатным, пронзительно синего цвета, расшитое серебряными строчками. Нижнее – бледно-голубое, и в сочетании с более ярким соседом кажущееся выцветшим от частой носки и не менее частой стирки, хотя, могу спорить, на что угодно: новенькое.
Высветленные до белизны волосы – последнее увлечение модниц, но если в столице это надругательство над волосами исполняют мастера, то в провинции каждый сам себе цирюльник и маг, потому результат получается странноватым. Лицо тщательно припудрено и накрашено, но некоторая одутловатость и морщинки от этого только заметнее. Тоненькие ниточки бровей над темными круглыми глазами тоже. Темные. Интересно, в чем смысл иметь белую шевелюру, а все остальные волосы на теле оставить в первозданном цвете? Сразу же видно, что блондинка не природная…
Она вошла бодро, внушительно, в полном соответствии с околосорокалетним возрастом. Неуверенность посетила круглое лицо только когда взгляд незнакомки столкнулся с взглядом ллавана: Гоир по своему обыкновению надул щеки и всем видом показывал, какая он важная персона. На фоне не слишком наполненного мебелью кабинета и моей скромной особы (в фуфайке самого, что ни на есть, деревенского вида: матушка вязала собственноручно, из остатков шерсти, поэтому даже пошитые у дорогого портного штаны и сапоги, сидящие по ноге, как влитые, положения не спасали) это удавалось без особого труда.
– Это Вы – heve Гоир? – С места в карьер начала женщина. 
– Да, – степенно кивнул ллаван, поднимаясь на ноги. – Чем могу быть полезен?
– Я хотела бы заказать у Вас…
Темный взгляд неодобрительно скользнул по мне, и Гоир поспешил уверить:
– Этот человек служит в управе.
Видимо, по мнению незнакомки, я не заслуживал упомянутой чести, потому что услышал скучающее:
– Ах, так…
– И что же Вы желали заказать? – Ллаван перехватил нить беседы, делая мне знак обеспечить еще одно место для сидения.
Я пошел за стулом, а когда вернулся, все главные вопросы касательно договоренности были уже решены: Гоир и женщина выглядели вполне довольными друг другом.
Пока незнакомка обживала принесенный стул, мне было сообщено самое необходимое. Предмет договоренности. Оказывается, нас посетила глава управы маленького городка, расположенного в семи милях к северо-востоку от Нэйвоса на берегу правого притока Хэйни. Hevary Нелия желала, чтобы мы описали для подвластного ей поселения средоточение ортисов с целью весьма похвальной: повысить ранг города с третьего до второго.
Вот уже более полутора веков все города Империи были ранжированы – по числу жителей, по размерам и по степени значимости. Столица, разумеется, стояла вне сравнений, Нэйвос и еще пяток крупных городов входили в группу первого ранга, далее шел ранг второй – не слишком крупные, но и не мелкие поселения, а третий получали города, близкие по своим «качествам и количествам» к деревням. Так что даже иметь третий ранг – почетно, но он не позволяет рассчитывать на участие в распределении имперской казны по провинциям, потому как не имеет права голоса в Совете (а соответственно, и права запустить лапу в государственные деньги). Поэтому желание Нелии, под чьей твердой рукой с недавних пор жил и трудился Кенесали, вывести город в более высокие ряды было вполне понятно. Более того: упомянутое поселение заслуживает этого хотя бы потому, что именно рядом с ним и в нем из близлежащих залежей красной глины делают блоки для возведения строений, а мода на стены из красных кубиков грозит захватить если не всю Империю, то ее северные провинции уж точно. В общем, всем хорош Кенесали, но для подачи прошения в Совет Регистра нужна последняя мелочь. Описание средоточения. Помнится, Гоир сам добивался внесения такого пункта в перечень требований, дабы иметь дополнительный доход от тех поселений, которые вознамерятся изменить свой ранг. Что ж, идея оказалась неплоха. Жаль только, желающих маловато.
Позволяю себе спросить:
– И много у вас ортисов?
– Нет, совсем немного. Впрочем, сами увидите: вы ведь поедете в город?
– М-м-м…
Вообще-то, мы предпочитали кабинетную работу, и большую часть заказчиков это вполне устраивало. Более того, некоторые даже настаивали, чтобы мы и шага в их владения не сделали: наверное, было, что прятать. Но попадались и дотошные главы городов, понимающие только то, что за деньги нужно трудиться в поте лица. Нашего. Нелия из таких, занудливых и придирчивых. Ох, чувствую, намаемся мы с ней…
– Поедете?
– Конечно, поедут! – Воскликнул Гоир. – Непременно поедут! Скажем, в третий день настоящей ювеки? Что на это скажете?
Она подумала и кивнула:
– Подходяще. У вас имеется экипаж?
Хороший вопрос. Откуда у нас экипаж? Не накопили на лошадку с тележкой. Даже нанять и то не можем.
– В настоящий момент…
Ллаван перебил мою попытку быть честным:
– Лучше будет, если Вы пришлете: не ездить же по незнакомому городу без проводника!
– Да?
Кажется, женщине не слишком понравилась идея катать нас в казенной (а еще того хуже, личной карете), и Гоир это заметил, почему и продолжил мысль следующим образом:
– Это уменьшит цену, hevary: так бы пришлось включить в договоренность и плату за наем экипажа.
Когда речь заходит о деньгах, все становятся на удивление понятливыми. Вот и Нелия сразу согласилась:
– О, ну тогда… У Кинжальной заставы в девять утра.
– Запомнил? – Спросил ллаван у меня.
– Да, разумеется. Только, hevary, позвольте напомнить о картах.
– О чем? – Темные кругляшки глаз стали в полтора раза крупнее.
– О картах. Для описания средоточения необходимы планы улиц города, расположение домов, да и окрестности, если в них находятся крупные строения. Собственно говоря, карты являются неотъемлемой частью, без которой средоточения в Архив не принимаются. Да и нам будет проще работать, если заранее увидим план города.
– Карты… – Она куснула пухлую, тщательно напомаженную губу. – Хорошо. Я пришлю вам карты.
Ох, какие мы таинственные! Можно подумать, требуем планы укреплений с указанием расположения постов Городской стражи… Впрочем, с заказчиками всегда так: жмутся до последнего, а потом, увидев результат моего труда, еще и несколько копий требуют.
– Если возможно, то шлите их прямо ко мне, – передаю Нелии заранее заготовленный листок бумаги со своим адресом. – Желательно, чтобы к завтрашнему утру они уже были доставлены, потому что мне необходимо время на подготовку.
– Только верните их в целости и сохранности! – Грозно велели мне.
– Непременно, hevary, непременно!

***

Гоир расшаркивался с управительницей Кенесали еще четверть часа, чем наталкивал на мысль: основная часть платы за средоточение пойдет в кошелек ллавана, а не в наши. Уследить, сколько денег поступит, все равно невозможно, поэтому главная задача – вытребовать свое: те десять лоев, которые звучат в договоренности. Или, если верить в светлые намерения Гоира, даже большее количество монет… Хм. Я на эту уловку не попадусь: привык смотреть на вещи с грустной усмешкой. И, что удивительно, очень редко обманываюсь. На любой счет. А так хочется иногда обмануться…
По пути домой я зашел в лавку Вассади – южанина, торгующего едой и питьем всякого рода по скромным ценам. Правда, даже у него парное мясо было для меня слишком дорого, поэтому приходилось довольствоваться тем, что хранилось на леднике не один день. В этот раз я прикупил курятины и белой крупы с востока – продолговатых зернышек ah-si, в кипящей воде увеличивающих свой размер почти в два раза, получил в довесок кулечек с сушеными пряными травками (все равно выдыхаются, так зачем зря в лавке держать?) и собеседника на оставшуюся часть дороги.
Старый Глийн жил в соседнем мэноре на попечении взрослых детей, но сам давным-давно отошел от дел и коротал время до последней встречи со смертью в прогулках и разговорах. И те, и другие были неспешны и многозначительны: первые в силу больных ног, вторые – по причине груза прожитых лет. Особенно старик любил поговорить со мной, как слушателем, умело изображающим живой интерес. Впрочем, отдельные беседы оказывались по-настоящему увлекательны и полезны. Но слишком уж редко таковые происходили, к моему глубочайшему сожалению.
Увидев меня в дверях лавки, Глийн приветственно махнул рукой, и я, выдохнув тихое ругательство, перешел на его сторону улицы.
– Доброго дня, Тэйлен.
– Доброго дня, heve. Как Ваше здоровье?
– Какое у меня может быть здоровье? – Хрипло хохотнул старик, кутаясь в подбитый мехом плащ. – Это вам, молодым, такие вопросы нужно задавать, а не таким развалинам, как я.
– Бросьте, heve, Вы очень бодрый…
– Для своих годин? Пожалуй, соглашусь: из моих приятелей юности мало кто еще жив. А те, что еще дышат, редко встают с постели. Один я пока ползаю…
Морщинистое лицо озарилось гордой улыбкой. Я улыбнулся в ответ:
– Вы еще всех нас переползаете, heve!
– Не дай боги! – Шутливо ужаснулся Глийн. – Детей хоронить? Никому такого счастья не желаю. И тебе желать не советую.
– Я понял, простите.
– Да я не к тому… Вот ты все не женишься, да не женишься. А пора бы!
Узловатый палец укоризненно ткнулся мне в грудь.
– Куда ж мне жениться? Я себя еле кормлю, а если еще и жена будет, дети… Нет, heve, мне сначала надо на ноги встать, а потом уже думать о женитьбе!
– Встать… А сейчас ты что, коленями по мостовой елозишь? Нет, Тэйлен, с тобой все иначе должно быть: заведешь семью, вот тогда сразу за ум и возьмешься. И службу хорошую найдешь, денежную. Нужда, она в таких делах мудрее, чем расчет.
Ага. Повесить себе на шею жену, наплодить детей, а потом надрываться, не в силах всех прокормить? Кошусь на довольную физиономию Глийна.
Вот ведь глаз у старика! Сразу меня раскусил. Я сам только недавно понял, что не хочу ничего менять из-за собственной лености и привычки перебиваться сухомяткой, а он не только это заметил, а и предложил способ борьбы с дурными наклонностями. Жениться… А вдруг, поможет? И мне станет легче думать о будущем. И я перестану вспоминать прошлое. Наверное. Может быть.
Мимо нас пробежал глашатай предсказателя, напомнивший мне утреннего мальчишку: такой же тоненький, в ярком развевающемся балахоне. Глийн посмотрел ему вслед и недовольно покачал головой:
– Ох, и много же их стало… Нехорошо это.
– Да кому они мешают, heve?
– Мешать не мешают, но… Примета дурная.
– Примета?
Старик помрачнел, но ответил.
– Говорят, людей одолевает тяга узнать свое будущее аккурат во времена перед войнами и прочими бедами. Перед Болотной войной тоже так было: на каждом углу пророчили, по дням судьбу можно было расписать… А только у кого что сбылось? Вот твой отец воевал, верно?
Киваю.
– И где он сейчас?
– Умер.
– Вот и я о чем. А ему, наверняка, долгую жизнь предрекали, полную счастья, и детишек полный дом. Угадали предсказатели?
Отец… Хмурый сухощавый мужчина, вечно мучавшийся надрывным кашлем, неразговорчивый, но незлобный. Никогда не поднимал руки ни на жену, ни на шкодливых сыновей, а если что случалось, недолго смотрел тяжелым взглядом и уходил. Только почему-то после этого отпадала всякая охота шалить… Он вернулся домой, чтобы прожить всего пять лет и тихо скончаться посреди ночи. Так тихо, что матушка только к утру поняла: мужа больше нет на свете.
Был ли он счастлив? Кто знает. Но после него остался дом, остались жена и трое сыновей. Разве этого мало? По мне – много. Очень. Наверное. Может быть.

***

Нелия не обманула ожиданий: следующим утром из Письмоводческой управы я возвращался домой с продолговатым футляром, заполненным картами, а значит, был обеспечен работой на день вперед.
Для того, чтобы нанести средоточение на карту, нужно прежде всего эту самую карту подготовить, и желательно, не одну, а несколько: для черновой работы и для чистовой. Черновики пойдут на зарисовки и записи по ходу, на окончательном же варианте все будет красочно и красиво. Надеюсь…
М-да, труда предстоит изрядно: как и все мелкие поселения, Кенесали своим мастером-картографом обзавестись не успел, потому представленная карта выглядит так, словно какой-нибудь управский служка перерисовывал, и не с оригинала, а с его -надцатой копии. Линии неровные, из-за трещин на пергаменте – прерывистые, часть надписей не разобрать. Да, тут придется ехать «на места», чтобы выяснить, как называются улицы, и кому какой дом принадлежит. Но сначала… Сначала я сделаю копию. По своему собственному рецепту.
Разложить на столе (самом большом, в библиотеке) листы толстой рыхлой бумаги. Сверху поместить пергамент, прижать его уголки тяжелыми подсвечниками, чтобы не сдвигались. Приготовить густую прозрачную мазь и тщательно, мягкими касаниями, нанести ее на поверхность карты, следя за тем, чтобы слой повсюду оставался равномерным. Когда мазь начнет твердеть, присыпать всю карту сверху порошком из сажи и камеди. А потом немножко поколдовать: следуя контурам изображения, поводить над поверхностью пергамента стальной пластинкой, оплетенной бусами заклинания. Подождать еще четверть часа, снять застывшую пленкой мазь с остатками порошка, убрать пергамент и… Любоваться на дело рук своих – точное повторение оригинала.
Для стороннего наблюдателя происходящее покажется необъяснимым фокусом, но ничего сложного в действе нет. Жидкость, входящая в состав мази, делает волокна пергамента податливыми, но ее не настолько много, чтобы начать растворять краски рисунка. Насыпанный сверху порошок полностью впитывается мазью и оказывается у поверхности пергамента. А дальше в ход идет Сила: составленное и сплетенное мной заклинание заставляет те волокна пергамента, которые несут в себе частицы краски, расходиться в стороны, становясь похожими на решето, через которое крупинки порошка попадают на разложенную внизу бумагу. Попадают и, поскольку несут на себе капельки мази, проникают уже в бумажные волокна, становясь рисунком. Такое копирование занимает от силы час времени, но его недостаточно: приходится поработать и пером, обводя особенно плохо отпечатавшиеся линии и подписывая названия, потому что контуры букв переносятся плоховато. Этим я и занимался – дорисовыванием, когда любопытство привело в библиотеку Кайрена.
Жилец обвел задумчивым взглядом книжные шкафы, медленно прошел вдоль них, проводя пальцами по пыльным корешкам, подошел к столу, за которым я работал, и застыл молчаливой статуей. Зачастую мне все равно, наблюдает ли кто-то за мной или нет – на качество рутинных занятий нежеланное чужое присутствие влияет мало, но спустя пять минут не выдержал и обратился к Кайрену с вопросом:
– Вам что-то угодно, heve?
– Угодно.
Ответ прозвучал сухо, словно мы находились в управе, где я подавал прошение, а он – отклонял. Случилась неприятность? Это еще не повод срывать злость на окружающих. Хотя, чего греха таить: сам обожаю взорваться и расплескать обиду по сторонам. Иногда помогает успокоиться лучше, чем чье-то живое участие.
– Я слушаю.
Хочет общаться в казенном тоне? Пожалуйста. Я тоже так умею.
Парень сделал глубокий вдох, выдохнул, сдвинул брови, от чего карий взгляд стал казаться тяжелее обычного, и спросил:
– Где Вы служите?
– Это важно?
– Я хочу услышать ответ на свой вопрос.
О, теперь в голосе появилась суровость, причем того рода, который свидетельствует об уверенности человека в собственном мнении. Любопытно.
– Я обязан отвечать?
Вместо пояснений Кайрен, потянув за серебряную цепочку, достал из-за пазухи медальон и показал мне. Показал, не особо позволяя рассмотреть детали, но я и так понял, что к чему.
Мой жилец, оказывается, служит в Управе по надзору за порядком и спокойствием (правда, в народе ее называют «покойной управой», потому что попадающие в нее люди – провинившиеся и безвинные – очень часто переходят из живого именно в «покойное» состояние, говоря проще, умирают… разумеется, в полном соответствии с буквой закона). Но на простого патрульного не похож, да и отсутствует в доме только днем, из чего можно сделать вывод… Ну да, он же старший тоймен, сам говорил! Значит, Плечо дознания. Ищейка, то бишь. Мне несказанно повезло.
– И?
То, что медальон не произвел должного впечатления, немного обескуражило Кайрена, но тот не сдался:
– Или мы поговорим здесь, или отправимся в другое место.
– Основание?
– Угроза для безопасности престола.
– Да-а-а?
Я вытер перо тряпочкой, положил в футляр, закрыл чернильницу крышкой: предстоял долгий и скучный разговор.
– И в чем же Вы видите угрозу, heve дознаватель?
Он моргнул, удивившись моей догадливости, но не сбился с сурового тона.
– В Ваших занятиях.
– Моих занятиях? Разве они относятся к числу запрещенных?
– В Вашем доме много бумаг, записи в которых исполнены эльфийской рунописью.
– Этому есть объяснение.
– Я непременно его выслушаю, но позвольте продолжить. Вы располагаете картами поселений, вот прямо сейчас снимаете копию с одной из них.
– И это оправдано. Есть что-то еще?
– Вы живете один в огромном доме, который не принадлежит Вам и не может принадлежать.
– Это наказуемо?
– По отдельности? Нет. Но в совокупности эти факты наводят на подозрения. Нехорошие.
Последнее слово сопроводилось многозначительным прищуром.
– Могу я их услышать?
– Вы – эльфийский лазутчик!
Польщен. Крайне польщен. Эх, парень… Вот, что значит детство в глухом углу, недостаток грамотных учителей и несвоевременный выход в большой мир. Эльфийский лазутчик… Даже не смешно.
– Вывод, достойный вас, heve. Но совершенно неверный.
Карий взгляд вспыхнул азартом:
– Опровергнете?
– Легко. Но для этого… – Парень насторожился, чтобы мгновением спустя растеряться. – Пройдемте на кухню!
– Зачем?
– Затем, что я устал и проголодался! Но готовить обед еще рано, так что стоит хотя бы заварить тэя. Отопьете со мной? Или побрезгуете?
Кайрен колебался недолго: вежливость взяла верх над долгом, и мой жилец согласился на чашку горячего тэя.
Вода в ковше закипела против обыкновения быстро (когда я, к примеру, тороплюсь, кажется, что она нарочно не желает нагреваться), рубленые черные листики начали источать бодрящий аромат сразу же, как соприкоснулись с кипятком, а двое мужчин, в ожидании готовности напитка, приступили к беседе.
– Что я должен объяснить в первую очередь?
Дознаватель был непреклонен:
– Записи на эльфийском.
– Хорошо. Дело в том, что у меня есть приятель… Он, на самом деле, живет поблизости от эльфийских земель, в Андасаре. И не просто обожает эльфийские песни, но горит желанием донести их смысл до простых смертных, потому и занимается переводами. Если желаете, я опишу, как его найти, и Вы все можете выяснить сами. Кстати, в тамошней управе Гебара тоже сначала обвиняли в заговоре против престола, но, к счастью, во всем разобрались: это Вы тоже можете установить без проблем.
– С Вашим приятелем понятно. А Вы сами?
– А что я? О, простите… Гебар, к его великому сожалению, совершенно не умеет рифмовать, поэтому, когда мы случайно встретились и разговорились о стихах, он предложил мне поучаствовать в своем любимом занятии.
Кайрен нахмурился:
– То есть?
– Делать из его переводов настоящие песни. Те, которые можно спеть на мотив оригинала. Поэтому Гебар присылает мне исходные тексты и свои дословные переводы, а я… рифмую. Вот Вам ответ на первое обвинение.
Длинные сильные пальцы выбили по столу дробь. Не всегда мой жилец служил дознавателем, не всегда: рука не писаря, а солдата.
– Хорошо. Поверю. Дальше!
– А что у нас дальше? Я запамятовал.
– Карты.
– Ах, да. Видите ли, я служу… до недавнего времени служил в управе, которая составляет описания средоточений магических ортисов для поселений всех рангов, доступ к картам положен мне по должности и заверен соответствующим разрешением Имперского Архива.
– В самом деле?
– Обратитесь к heve Гоиру, моему ллавану, он все Вам подтвердит.
Но Кайрен с проворством умелого рыбака ловил каждое мое слово:
– Вы сказали «до недавнего времени». А сейчас?
– И сейчас служу. Только управа осталась при своем, а я и мои сослуживцы теперь под начальством все того же Гоира составляем описания средоточений в личном порядке.
– Если я правильно понимаю, эти самые… как их… средоточения – государственное дело. Тогда их выполнение лично является нарушением закона.
– Наш ллаван, как постоянный участник Совета Внешнего Круга, имеет право ставить на описаниях свою личную печать, которая в этом случае равна по своей силе управской.
– Вот как… – Похоже, дознаватель немного расстроился крушению своих стройных выводов. – Но осталось третье. Ваш дом.
– И что с ним не так?
– Почему Вы в нем живете?
Ответить: «Потому что мне надо где-то жить» или «Потому что я так хочу»? Не поймет шутки. Значит, нужно быть правдивым.
– У меня есть разрешение от владельца.
– И кто владелец?
– Заклинательница Сэйдисс.
– Заклинательница?
Правда оказалась не лучшим выходом: теперь Кайрен опешил.
– Ну да.
– Но… по какой причине она…
– Снизошла до участия в моей судьбе? Из собственного каприза. Моя матушка прислуживает в родовом имении Сэйдисс, я родился и рос там же, перед глазами Заклинательницы. Возможно, она просто хотела наградить мою семью за хорошую службу, вот и позаботилась, чтобы у старшего сына в городе было место для проживания. Но поскольку мне нельзя стать владельцем этого дома ввиду недостаточно достойного происхождения, считаюсь управляющим. Со всеми соответствующими возможностями. Так что не переживайте: я имею полное право приютить Вас под этой крышей!
Все сказанное соответствовало действительности, но только внешне. Истинные причины перечисленных событий не следовало знать никому, кроме меня, Сэйдисс и ее родни. Дабы не выносить сор за пределы дома.
Дознаватель забыл о правилах этикета и запустил пятерню в волосы.
– Да, история… Если все, что Вы говорите, верно…
– Проверьте. Отправьте запрос в нужные управы. Получите подтверждение: это не займет много времени.
– И Заклинательницу тоже спросить? – С невеселой усмешкой поинтересовался Кайрен.
– Если наберетесь смелости… Только не думаю, что получите ответ: hevary Сэйдисс очень строгая женщина, и не любит, когда ее отвлекают по пустякам. А вот бумаги, ею подписанные, находятся в Управе строений и расселений, поэтому Вы легко можете их увидеть.
– Я зайду туда, – пообещал дознаватель, но тут же добавил: – Если будет свободное время и желание.
– Ваши слова можно понимать, как снятие обвинений?
– Да, пожалуй. Извините, что поспешил: следовало сначала изучить обстановку самому и только потом…
– О, ничего страшного! Тоймены Вашей управы должны быть бдительными, ведь от них зависит мир и покой в Империи. И нет особой беды в том, чтобы где-то поспешить.
– Не скажите, – Кайрен угрюмо сжал губы. – Когда на чаши весов кладется чья-то жизнь, нельзя действовать необдуманно. К примеру, если бы я не стал разговаривать с Вами вот так, по-доброму, а отправил донесение в управу, Вас попросту арестовали бы и выбили бы признание до того, как во всем разобрались. Понимаете?
– Увы, да. И премного благодарен за Ваше терпение. Честно, благодарен. Но тэй уже заварился: давайте опрокинем по чашке!
– Спасибо.
Он придвинул к себе белый фарфоровый бутон, над которым поднимались струйки ароматного пара, но веселее глядеть не стал.
– Вас беспокоит что-то еще?
– Да.
Долгая пауза.
– Теперь, после всего Вы, наверняка, не пожелаете видеть меня в своем доме.
Удивляюсь:
– Это еще почему?
– Ну, я ведь едва не подвел Вас под топор и…
– Бросьте маяться дурью! Все разрешилось? Разрешилось. Меня вполне устраивает Ваше соседство по дому. Кроме того…
– Да?
– Мне все равно не с чего вернуть задаток. Поэтому живите, если желаете.
Вот теперь он улыбнулся по-настоящему. А я, чтобы закрепить хорошее настроение жильца, продолжил:
– И вообще, иметь своего собственного дознавателя дома – моя давняя мечта! Сами увидите: когда на Зимник приедут мои младшие братья и начнут шалить, только Ваше мастерство сможет доказать матушке, кто истинный виновник всех происходящих погромов.
– Они сильно шалят?
– Временами даже чересчур. Боюсь, Вы сами сбежите, как только с ними познакомитесь.
Улыбка стала шире.
– Нет, не сбегу: у меня хорошая закалка. Свои младшие братья.
– О, так мы – товарищи по несчастью? Тогда будет, что обсудить.
– Непременно! Но знаете…
– М-м-м?
– Раз уж все выяснилось… У меня есть к Вам небольшая просьба.
– По поводу?
Кайрен явно чувствовал себя неуютно, но решился:
– Та карта на столе… Это ведь Кенесали?
– Да. И что?
– Не могли бы Вы сделать и для меня копию?
– Зачем? Повесите на стену вместо картины?
– Потом, может быть. А сейчас… Мне нужно за ювеку провести там следствие, а для этого хоть бы разобраться сначала, где и что находится, дожидаться же управского картографа можно до следующего Зимника. А Вы, похоже, делаете это быстро и хорошо.
Я усмехнулся. Дознаватель принял мою гримасу за насмешку и поспешно добавил:
– Я оплачу Вашу работу, не сомневайтесь!
– Не стоит. Сделаю Вам карту. Только предупреждаю: черновик, а не полноцветную. Такая Вас устроит?
– Конечно!
– А Вы, в случае чего, поможете мне с сорванцами. Вот и договорились!

Нить шестая.

В сетях привычек
Нежится ленивый дух.
Спит? Нет, лишь дремлет.

Ксантер и Дарис ухитрились не опоздать, и в девять утра наша троица, позевывая и потягиваясь, усаживалась в любезно присланную hevary Нелией карету – несколько кособокое сооружение, пугающе поскрипывающее при каждом обороте колес. Но оно защищало нас от пронизывающего сырого ветра, и уже этим заслуживало всяческого почтения.
Поздняя осень, плавно переходящая в зиму, в Нэйвосе и его окрестностях – гиблая пора не только для природы, но и для хорошего настроения: даже самые жизнерадостные люди (такие, к примеру, как Ксантер, с лица которого счастливая улыбка сходит весьма редко), в осенние дни становятся раздражительными и хмурыми. Что уж говорить о Дарисе, угрюмом от рождения! А вот мне это время года нравится так же сильно, как и весна, наверное, тем, что является переходным от тепла к холоду. Летом душно и пыльно, зимняя стужа, щедро сдобренная влагой с залива, тоже к себе не располагает, а вот оставшиеся времена года… Вполне.
Весна хороша теплым солнцем, рассыпающим блики по прозрачным кружевам сосулек, и зелеными всплесками первой травы на голой земле. Осень одаривает парки и окрестные леса золотым нарядом, а яркость неба смягчает жемчужной дымкой. Правда, многие скажут, что осенью в Нэйвосе серо и сумрачно, а весной – слякотно и скучно… Они тоже правы. По своему. Все зависит от точки зрения и от настроения, которое одолевало вас в минуты размышлений о красотах окружающего мира. Конечно, если жалованье задерживается, жена пилит из-за позднего возвращения домой, а дети шумят так, что голова раскалывается, никакие прелести природы не смогут вас увлечь. Но неприятности имеют свойство проходить… чтобы смениться еще большими, это верно. Поэтому надо ловить момент между их сменами – единственное подходящее время для любования жизнью. Наверное. Может быть.

Возница высадил нас у Городской управы и отбыл в неизвестном направлении, вызывав своим поступком наше искреннее неудовольствие: придется ножками по городку пройтись. Не то, чтобы Кенесали был очень протяженным, но лишний раз вязнуть по щиколотку в глине, которой на улицах было довольно для полного погребения под собой каменных мостовых, не входило в наши скромные планы. Впрочем, служба – она и есть служба. Прорвемся.
– У вас всегда так грязно или только осенью?
Служка, по указанию Нелии переписывавший для нас нужные адреса, ответил на мой вопрос со степенностью, совершенно не подходящей своему юному возрасту:
– И осенью, и весной, и летом, и зимой. Это пыль с мельниц приносит, она с водой смешивается, отсюда и грязь.
– И много пыли?
– Хватает. Вы к нам по морозу приезжайте: когда снег станет сухой, а не мокрый, он весь красным налетом покроется… Красиво будет.
– Может, и приедем. Если понадобится.
Дарис скривился, всем видом показывая: «Ни за что». Ксантер равнодушно пожал плечами, мол, «надо, так надо», но все же усомнился:
– Вряд ли. Здесь дел-то ювеки на две, не более.
– Хорошо, если так. Любезный, долго еще ожидать?
– А вы меня не подгоняйте! – Огрызнулся служка, старательно выводивший округлые буквы. 
Скорость письма удручала настолько, что я предпочел бы сам выполнить эту работу, вот только по правилам посторонние лица к бумагам управы не допускались. И все же, ссориться со служкой не следовало:
– У нас не так уж много времени – только до наступления сумерек, чтобы успеть вернуться в Нэйвос, потому мы и волнуемся… Честно говоря, мы предполагали, что hevary Нелия отдаст распоряжение загодя, и к нашему приезду все уже будет готово.
– И без вас дел много, – отрезал служка.
Ну да, конечно. Дел. Насмешил, право слово… Скорее всего, управительница городка сразу по возвращении велела подготовить все списки: раз уж карты поступили ко мне вовремя, в том сомнений нет. Но видно расторопность распределялась среди подчиненных Нелии неравномерно, и если архивист исполнил порученное ему дело споро (наверное, потому, что других поручений не было, а человек истосковался по работе), то этот писарь отложил исполнение на последнюю минуту. Я тоже люблю так поступать, в спешке и расстроенных чувствах громоздя одни ошибки на другие. Правда, ошибок получается все меньше и меньше: опыт накапливается, и одно и то же дело становится настолько привычным, что можно выполнять его с закрытыми глазами.
– Вот, возьмите.
О, наконец-то! Дарис пробежался взглядом по строчкам списка.
– Понятно… Сначала посетим магика?
– Почему бы и нет? Где он живет?
Дарис сверился с надписью и поправил:
– Она. На набережной, в восьмом от начала доме.

***

Дом был большой, сложенный все из тех же кенесальских глиняных блоков, только не красных, а подкрашенных известью, от чего те становились белыми. Лавка магички располагалась в одной половине, а другую, судя по сведениям, любезно предоставленным управским служкой, занимала семья heve Кнедена, одного из вьеров, присматривающих за добычей глины.
Ксантер постучал бронзовым кольцом о дверь. Мы ожидали чего угодно: от могильного гласа, приглашающего войти, и самостоятельно распахивающейся двери (любимый фокус нэйвосских магиков) до явления черного кота или громадной летучей мыши в качестве привратника, но встреча с чародейством произошла вполне обыденно: скрипнув, дверь приоткрылась, и на нас взглянули чуточку усталые светлые глаза худощавой hevary.
– Что вам угодно?
Ксантер, как мастер обхаживать женщин, не преминул одарить вопрошавшую улыбкой, в равной мере сочетающей уважение и восхищение:
– Простите великодушно за беспокойство! Вас должны были предупредить из управы о нашем появлении. Мы описываем средоточения магических ортисов в Кенесали.
– А, средоточения… Проходите.
Она повернулась и пошла вглубь дома, беззаботно оставляя незащищенной спину. Конечно, у магиков свои причуды, но мало ли кто явится под прикрытием государственного дела? Разве только, она напичкала весь дом ловушками и капканами… Мы переглянулись, вздохнули и отправились за хозяйкой.
Да, лавка не столичная: ни тебе порхающих под потолком полупрозрачных крылатых фигурок, ни бегающих по стенам, стульям, столам, а иногда и по вам самим верениц огоньков, ни неразборчивого шепота, источник которого не поддается определению, ни прочих неизменных атрибутов места, отмеченного печатью высокой магии. Все просто, привычно и понятно. Стены, обтянутые шерстяным сукном – для тепла. Шкафы со стеклянными дверцами – чтобы можно было видеть, что лежит на какой полке и не тратить время на поиски. Для посетителей – кресла с кожаной обивкой: такую легче отчищать, если попадется чересчур впечатлительная персона. Стол для подписания договоренностей, на котором скучают в ожидании заказчиков чернильница, одинокое перо в бронзовом стаканчике и некоторое количество листков бумаги, недостойное, впрочем, называться даже «стопочкой». Ковра на полу нет, поэтому скрип половиц ничем не приглушается. Самый обыкновенный дом. И хозяйка ничем не примечательна: женщина средних лет, одета в простое, без вышивок и кружев платье, темные тусклые волосы свернуты в узел и сколоты шпилькой.
– Что вам требуется с моей стороны?
Дальнейший разговор взял на себя Дарис:
– Вы производите taites для нужд Кенесали?
– Да.
– Ксан, будешь записывать?
– А что, Тэйл не может?
– Сегодня твоя очередь.
Ксантер недовольно сморщился, но уселся за стол.
– Позволите воспользоваться Вашими письменными принадлежностями?
Разумеется, у нас имелись свои бумага, перо и чернила – в объемистой сумке, висящей на моем левом плече, и отказ ничем не грозил, но магичка кивнула:
– Как пожелаете.
Тоймен взял чистый лист с верха стопки, откинул крышку бронзовой чернильницы, выполненной в форме причудливо закрученной ракушки, и вооружился пером. Дарис, убедившись, что все для ведения записей готово, продолжил опрос:
– Ваше имя и ранг?
– Варита. Творящая второй ступени.
Негусто. Теперь становится понятной усталая злость на привлекательном, в сущности, лице: магичка не поднялась до уровня Созидающей и потому вынуждена довольствоваться «каплями» и прочей мелочевкой. А ведь когда узнала, что одарена , наверняка, мечтала о большем… Но прошло время, и мечты разбились ледяным крошевом, оставив в душе только тупую обиду и вопрос: «Почему?» Как я ее понимаю!
– Сколько «капель» и как часто Вы извлекаете?
– Как часто? Как закажут. А сколько… Я не веду подробный учет, heve.
– И напрасно! – Наставительно заявил Дарис. – Учет нужен в любом деле. Хорошо, установим количество опытным путем. Это возможно сделать прямо сейчас?
Варита растерянно повела бровями:
– Да, конечно, но… Куда я их дену? Мне, знаете ли, просто так с Силой играться ни к чему!
– Я куплю их у Вас.
И тоймены, и магичка с удивлением воззрились на меня.
– Купите?
– Почему бы и нет?
– Вы из «плетельщиков»? – Догадалась женщина.
– Да, время от времени балуюсь. Так что не волнуйтесь: я возьму все, что получатся.
– Не боишься разориться, Тэйл? – Подмигнул Ксантер.
– Не думаю, что их количество будет для меня разорительным, – в тон тоймену ответил я, и Варита обиженно, но тихо, чтобы не казаться невежливой, фыркнула. – Почем берете?
– Два сима за штуку.
– Отлично! Приступим? Мне не терпится узнать, на сколько монет облегчится мой кошелек!
Женщина кивнула и начала приготовления, а я снова почувствовал себя ребенком на праздничном представлении. Уверен, что и мои сослуживцы испытывали подобные чувства, потому что извлечение taites это… истинное чудо.
Варита выдвинула кованый треножник, не в самый центр комнаты, а чуть правее, водрузила на него чашу из прозрачного стекла, такую широкую, что для ее обхвата едва хватило бы моих рук, и наполнила сосуд водой из кувшина примерно до половины. Потом подумала, что-то проговаривая про себя, и долила еще на полтора пальца. Как следует из теоретических описаний, количество воды необходимо вымерять с особенной точностью, иначе «капли» могут получиться недостаточно устойчивыми и будут рассыпаться от малейшего прикосновения нити, поэтому старательность магички была нам вполне понятна.
Завершив приготовления, Варита сняла с пальцев все кольца, а также – браслет с правого запястья, положила побрякушки на стол, распустила волосы и подошла к треножнику. Встала рядом, протянула руки, словно собиралась обнять чашу, но остановила ладони в нескольких волосках от стеклянных боков. Закрыла глаза и расслабила черты, от чего ее лицо приобрело спокойное и немного мечтательное выражение. В наступившей тишине слышно было только наше дыхание, но и оно затихло, когда началось извлечение.
Я почувствовал его еще на подходе, за миг до того, как восторженно расширились глаза тойменов: по еле уловимому всплеску в потоке Силы, предшествующему прорастанию зерен Хаоса, которые непременно должны были увеличиться в размерах, потому что и упорядоченного становилось все больше…
Дно чаши медленно начало покрываться пузырьками, меленькими-меленькими. Потом они начали разбухать и отрываться от стекла, поднимаясь вверх, словно вода закипала, хотя ее теплота в эти минуты только уменьшалась. Ниточки пузырьков протянулись со дна, коснулись поверхности жидкости и… Разлетелись в стороны, на вдох замутив воду так, что происходящее в чаше невозможно было разглядеть. А когда вернулась прозрачность, на стеклянном дне уже лежали разноцветные бусинки taites. Варита закатала рукав и, несколько раз погружая в воду руку, достала все извлеченные «капли» и разложила на серебряном подносе, сушиться. Дарис, кивнул, словно стряхивая наваждение чуда, и начал привычно диктовать:
– Irh и Senh по четыре штуки, Anuh и Nieh по две, Arh – пять штук, Kieh – восемь, Kouh – семь, Inh и Anh – по три штуки, Louh – двенадцать, Meh – восемь штук, Sarh – три. Прочих видов taites не имеется вовсе. Это обычный набор, hevary?
Магичка кивнула, кутаясь в пушистую шаль.
– В этом месте получается только так.
– А в других?
– Я имела в виду место Потока, – рассерженно пояснила женщина.
– Кроме Вас в Кенесали ведь больше нет извлекающих ?
– Насколько знаю, нет.
– И как же заказчики работают с неполным набором? – Продолжал долбить вопросами Дарис.
Варита презрительно сузила глаза:
– Это их проблемы. Если чего-то недостает, пусть едут в другую лавку, в Нэйвос.
– Да, да, конечно… Могу я посмотреть список Ваших заказчиков, hevary?
В голосе женщины проступила настороженность:
– Это еще зачем?
– Мне для расчетов нужны даты заказов и… У Вас забирали все извлеченные «капли»?
– Нет, только те, которые требовались.
– Тогда попрошу описать, что оставалось.
– Все бы вам рассчитывать и описывать, – пробормотала магичка, доставая из шкафа толстую тетрадь в кожаной обложке. – Не понимаете, что такое Поток, и никогда не поймете…
Она не особенно старалась приглушать голос, но мы сделали вид, что не обиделись. В самом деле, никогда не поймем, такими уж уродились. И наша вина может состоять лишь в тщательном исполнении договоренности, заключенной между ллаваном и управительницей Кенесали.
– Сколько всего я Вам должен?
Варита ответила мгновенно, но это и понятно: она же считала «капли» еще пока собирала их по дну чаши.
– Лой и двадцать два сима.
Я отсчитал требуемую сумму и получил мешочек со свежими taites в руки.
– Ладно, парни, заканчивайте, а я пока подышу воздухом. Хорошо?
– Угу, – буркнул Дарис, увлеченный изучением списка заказчиков. – Только далеко не уходи: карты-то у тебя.
– Не уйду, не бойся.
Оставив тойменов заниматься делом, а магичку тяжело вздыхать, я вышел в придомный садик – на лужайку, разбитую в промежутке от ограды до крыльца. Бурые останки цветов, кое-где торчащие из порядком сгнившей травы, красноватый песок дорожки, посеревшие от влаги стены дома. Над головой – темно-серые снежные облака, закрывшие небо плотной пеленой. Картинка умиротворяющая и настраивающая на философствование.
Запускаю руку в мешочек, черпаю горсточку «капель» и раскладываю на ладони. Розовые, светло-желтые, голубые, темно-вишневые. Taites. Струи Потока, скатанные в шарики. Еще теплые, еще совсем живые, они сохранят свою полезность в течение трех с половиной, четырех ювек, а потом тихо угаснут, став самыми обычными бусинами. Вы правы, hevary Варита: те, кто не одарен в полной мере, никогда не поймут, что такое Поток. Да и Вы сами не больно-то представляете, с чем имеете дело всякий раз, как соберетесь извлекать . Я мог бы рассказать, но станете ли Вы слушать? Решите, что сошел с ума и несу чушь, невесть откуда пришедшую в голову. И никогда не поверите. Поэтому промолчу и сам не стану копаться в памяти: глядишь, когда-нибудь вовсе все забуду.
Как забавно устроен мир: то, что с виду кажется чудесным и красивым, описывается донельзя скучными словами, и если ни разу не наблюдал за извлечением  собственными глазами, не поверишь в его волшебность. Да, вода используется, как вещество, способное поглощать, усиливать и передавать волю извлекающего . Да, стекло, как плод переплавки песка, несет в себе его кристаллы и служит концентрирующей усилия линзой. Да, Поток, проходящий сквозь воду и сталкивающийся с препятствием в виде мага и его желания, начинает сопротивляться, прорубать себе путь дальше. Да, вырываясь на свободу, в расплату он оставляет свои частички, отсеченные и закольцованные, а потому способные сохранять свое наполнение в течение некоторого времени: говорят, что taites особо умелых магов могут храниться десятилетиями, не утрачивая Силы. Все просто и обыденно, не так ли? Но одно дело читать пособие, и совсем другое – вернувшись в детство, смотреть, как жемчужины пузырьков превращаются в разноцветные бусины. Можно даже прослезиться от восхищения. Но уж ни в коем случае не рыдать, как… Как это делает кто-то справа от меня!
Девочка лет десяти, притулившаяся на скамье под одним из окон. Платье с оборкой по подолу, курточка, отороченная меховыми полосками, шелковые ленты в темно-русых косах – по виду не служанка (тогда ее горе легко объяснялось бы недовольством хозяев). Впрочем, неважно, кто она, плакать нехорошо: от слез глаза краснеют, лицо опухает, а настроение портится. Или наоборот, сначала портится настроение? Да какая разница?
Ставлю сумку на скамью рядом с девочкой, а сам присаживаюсь на корточки.
– Почему Вы плачете, hevary? 
Она испуганно отнимает от лица ладошки. Какие большие и яркие глазенки, только посмотрите: летнее небо посреди осени. Но такое печальное.
– Кто Вы? – Любопытство заставило слезы отступить.
– Прохожий. Я заходил в лавку прикупить немного «капель».
– А, к Варите! – Обрадованно кивнула девочка. – Она отдает мне те, которые испортились, а я из них бусики и браслеты всякие делаю. Вот, взгляните: правда, красивые?
Она показала мне ниточку бус, охватывающую запястье. Да, красиво, вот только…
– Лучше было бы нанизывать их в таком порядке: розовый, светло-желтый, темно-красный, черный с золотом, а потом все сначала.
– Почему?
– Потому что тогда круг будет правильным.
– Какой круг?
– Эти «капли» каждая имеет свое название и значение. Розовая, Irh – это утро, начало, зарождение, весна. Светло-желтая, Anuh – это день, рост, развитие, лето. Темно-красная, Nieh – это вечер, обретение, созревание, осень. И наконец, черная с золотыми искрами, Senh – это ночь, накопление, завершение, зима. Теперь понятно, почему они должны следовать именно так, а не иначе?
– Да! Потому что не бывает весна перед зимой, а после – осень.
– Верно. Яблони должны расцвести, покрыться листвой, принести плоды и только потом снова оголить свои ветви, подставляя их снегу.
– Вот Вы понятно объясняете, а папа вечно…
Тут она снова всхлипнула.
– Что с вашим отцом? Вы из-за него плакали?
Девочка молчала, и я пообещал:
– Никому не скажу ни слова. Из-за отца?
– Да.
Ответ прозвучал еле слышно.
– Он чем-то Вас обидел?
– Он…
– Лийса, вот ты где! Слава богам!
Высокий, немолодой уже человек, запыхавшийся от быстрого шага, сжал девочку в объятиях.
– Прости, милая, сам не знаю, как это вышло… Словно в голове помутилось. Я не сержусь на тебя, ни капельки не сержусь! Зачем ты убежала?
– Я знаю, па, – несмело произнесла девочка. – Я хотела подождать, пока тебе станет лучше.
– Все уже прошло, милая. Идем в дом, я велю, чтобы кухарка подогрела тебе молока.
Тут мое присутствие все-таки было замечено.
– Могу я узнать, что Вы здесь делаете, heve? Это личное владение.
– Я посещал лавку, а сейчас жду своих приятелей, которые заканчивают покупки.
– А, покупки… – Тревога во взгляде мужчины пропала, и все внимание снова было подарено дочери. – Идем поскорее, а то замерзнешь.
Воссоединенная семья обогнула дом, видимо, направляясь ко второму крыльцу, а меня окликнул Ксантер:
– Эй, ты там не заснул, часом?
– Все, управились?
– Да, в этом доме нам больше делать нечего. Теперь осталось только пройтись по всем местам, где «капли» используются в работе. Ну-ка, доставай свой альбом!

***

Вернувшись домой засветло, чему немалым образом способствовали старания тойменов завершить дела как можно скорее, я первым делом затопил плиту, чтобы нагреть воды для умывания и согреться самому, а пока дрова весело трещали, отдавая себя на съедение огню, разобрал сумку.
Так, выверенные фрагменты карты с уточненными названиями и пропорциями теперь следует собрать воедино, сделать еще одну копию, и на ней, уже цветными чернилами и начисто изобразить средоточение Кенесали. Могу начинать хоть завтра: Ксантер раздал лавочникам и служкам управ, в которых мы были, опросные листы, и все клятвенно заверили нас, что пришлют сведения еще до конца ювеки. У меня как раз будет время, чтобы разметить улицы и контуры домов и… Что-нибудь соорудить из купленных taites.
Я высыпал содержимое мешочка на блюдо, выложенное мягкой салфеткой. Зачем покупал, спрашивается? Потратил кучу денег в один присест… А вот зачем: один опознавательный браслет у меня имелся, но если трактирщик пришлет очередного нуждающегося в жилье, понадобится еще одна нитка бус. О матушке можно не думать: ей пропуск за охранительные порядки дома выписан давным-давно, как и мне, и даже не выписан, а вырезан, можно сказать, на теле, а вот братьям и всем прочим… Да, придется постараться.
Что мне требуется?
Три нити, соединенные вместе – именно так, втроем, дружно и весело они пройдут через первую из «капель», через Irh, потому что начинать всегда нужно «с начала»… Завершающей, соответственно, станет Senh, потому что иным образом невозможно отметить границы рукотворного заклинания. Две другие taites остова, Anuh и Nieh, используются только для управления действием, потому и считаются в четверке младшими. Дальше по нитям побегут…
– Доброго вечера!
О, Кайрен вернулся со своей службы и явно не в духе: карие глаза смотрят совершенно измученно. День не задался?
– Доброго! Вы как насчет омовения, heve? Я грею воду, могу и на Вашу долю оставить.
– Да, благодарю.
Он ответил, но вряд ли осознал, что именно спрашивалось. Я тоже бываю таким углубленным в себя, особенно если служба никак не хочет исполняться, и непонятно, с какой стороны к ней подступиться.
– Как прошел день?
Кайрен, направлявшийся к кухонному шкафу, замер на месте, потом повернулся ко мне, глядя настороженно и подозрительно:
– Вашими молитвами.
– Простите, если вмешиваюсь не в свое дело… а именно в него я и вмешиваюсь, но… У Вас дурное настроение, верно?
– И что с того?
– А у меня, признаться, вполне хорошее, и потому старательно делаю глупости. Например, собираюсь узнать, что Вас расстроило.
– Зачем?
– Когда Вы выговоритесь, Вам станет существенно легче и проще смотреть на возникшие проблемы. Никогда не пробовали поступать подобным образом?
Дознаватель, по всей видимости, окончательно уверившийся в мысли, что моя голова не просто потемки, а ночь настолько глухая, что лучше в нее и не залезать, передумал греметь посудой, вернулся к столу и уселся напротив.
– Вот смотрю я на Вас…
Киваю:
– Смотрите.
– И думаю…
– Это полезно.
– Вы дурак или как?
Хороший вопрос, и хорош именно тем, что на него невозможно ответить ни утвердительно, ни отрицательно. Если сказать: «не дурак», всякий здравомыслящий человек мигом решит, что я слишком высокого о себе мнения. Если сказать: «да, дурак», непременно возникнут подозрения, потому что в своей глупости можно признаваться только с умыслом. А умысел никогда не бывает добрым, не так ли?
– Это имеет значение?
Кайрен качнул головой:
– Да в сущности, никакого.
– Почему же Вы задали именно такой вопрос? Не знали, с чего начать разговор?
Карие глаза виновато сверкнули.
Конечно, не знал. Мне проще: я – хозяин дома, к тому же, вправе требовать к себе почтительного отношения после того, как по беспечности и поспешности едва не был обвинен в государственной измене. А вот что чувствует молодой человек, сидящий через стол от меня? Растерянность, разумеется. Вину. Раздражение: мол, и так тошно, а он еще и пытается замучить меня разговорами. Да, все это и, возможно, что-то еще. Хаос свивается кольцами вокруг неприкаянного сознания, и достаточно одной неосторожно брошенной фразы, чтобы его объятия стали губительными… Но я буду осторожен. Наверное. Может быть.
– Лучше скажите, пригодились ли Вам сделанные мною карты?
Правильно выбранное продолжение способно привести неудачное начало к счастливому завершению. Вот и Кайрен обрадованно ухватился за предоставленную возможность изменить направление беседы:
– Конечно, пригодились! Мне несказанно повезло, что они у Вас были.
– Ну, такое везение вряд ли повторится: Вы ведь по большей части несете службу в Нэйвосе, а мы описываем средоточения все больше за его пределами, подальше от больших городов.
– Жаль, если так.
– Жаль. Но столицам наши услуги не требуются. Пока. А может, и вовсе не потребуются. Но я рад, что смог помочь.
– Кстати о помощи… – Он снова помрачнел, как делал всякий раз, переходя к неприятным вещам. – Я все-таки оплачу Ваши старания.
– Я же сказал: не нужно.
– Но…
– Впрочем… – Подмигиваю. – Пожалуй, знаю, что спросить с Вас в качестве платы. Расскажите, какие дела потребовали Вашего присутствия в Кенесали? Кто-то сломал глиняные мельницы?
– Мельницы? – Кайрен недоуменно вздрогнул. – Какие мельницы? Нет, все просто… и непонятно.
Поскольку далее последовала долгая пауза, уточняю:
– Это служебная тайна?
– Нет, вовсе нет. Дело самое обыденное. Кража.
– Ну, если обыденное, так в чем же проблема?
– В ее бессмысленности.
Удивляюсь:
– Как может кража быть бессмысленной? Если кто-то что-то крадет, значит, оно ему надо, не так ли?
– В обычном случае, да.
– Значит, Ваш случай – необычный?
Дознаватель подпер подбородок рукой.
– Хотел бы и я это знать.
– Так расскажите! Помните, как говорят? Одна голова – хорошо, а две…
– Утомительнее, – мрачно закончил Кайрен.
Соглашаюсь:
– И так бывает. Но не всегда. Кстати, вы пробовали излагать факты и соображения по какой-либо проблеме устно или письменно? Очень помогает расставить все по порядку, и сразу становятся видны слабые места или детали, требующие уточнения. Я всегда так поступаю, если дело ставит меня в тупик: не нужно пытаться одним махом все решать, надежнее двигаться мелкими шажками, но неустанно и непрерывно.
– В самом деле?
Дознаватель о чем-то подумал и кивнул:
– Пожалуй, я не нарушу никаких правил, если расскажу. Можно ведь обойтись без имен?
– Разумеется! В именах нет никакого интереса: всего лишь несколько звуков, к которым мы привыкаем с рождения настолько, что не мыслим для себя другого обозначения. Но важнее не то, каким символом мы занесены в книгу мира, а то, что этот символ скрывает под собой. Вы со мной согласны?
Он помедлил и сказал:
– Я об этом не думал.
Вот что мне нравится, так это честные ответы на сложные вопросы! Сам, если не понимаю, о чем идет речь, не поленюсь переспросить или пожать плечами и признаться, что ничегошеньки по указанному поводу не думаю. Кайрен молодец: после первого промаха не торопится с выводами. Что ж, одним разумным тойменом в «покойной управе» стало больше, и это не может не радовать.
– Ну и славно! Так что же стряслось в глиняном городе?
Дознаватель улыбнулся и начал рассказывать.
– Стряслась кража. Точнее, несколько краж. Они начали происходить примерно полгода назад и… Виновник был установлен почти сразу же.
– Почему тогда Вы сейчас вернулись к следствию?
– Потому что кражи продолжаются снова и снова. По необъяснимой причине.
– Кто их совершает и что, собственно, крадет?
– Самое забавное, что вор, то есть воровка – женщина из богатой семьи, ни в чем не нуждающаяся, но, тем не менее, время от времени заходит в какую-нибудь лавку и утаскивает… да что попало утаскивает! Может унести куриное яйцо, яблоко, стянуть гирьку с весов или даже метлу, которой хозяин лавки подметает пол. Предмет не имеет никакого смысла!
– Для Вас – да. А для нее? Вы разговаривали с воровкой?
Утвердительный кивок:
– Не далее, как вчера.
– И как она объясняла свои действия?
– В том-то и дело, что никак! – Горячо воскликнул Кайрен. – Она даже не помнит, что делала! Собственно, поэтому и следствие было прекращено еще летом: убытка почти никакого, к тому же ее супруг щедро оплачивал причиненное беспокойство, и торговцы стали даже радоваться появлению этой женщины…
– О да, еще бы! Но если все были довольны, с какой тогда стати ваши нынешние трудности?
– Ну, довольны или нет, не берусь утверждать, но она бы себе тихо подворовывала, не причиняя никому вреда, если бы не ее мамочка. Ведьма старая!
Он едва удержался от плевка на пол.
– Ведьма? Настоящая?
– А кто ее знает? Но настырная до невозможности. Приехала из имения к дочурке, навестить, погостить и прочая, местные сплетницы быстренько рассказали все в красочных подробностях, и матушка схватилась за голову, а потом… Явилась в управу и потребовала нового следствия.
– На основании?
– Якобы на ее девочку навели порчу или что-то там еще, и невинный цветочек страдает… Глупость неслыханная! Какая, к аглису, порча? Если у девицы плохо с головой, причем тут мы?
– А в самом деле, причем? Порча, как воздействие магического характера, должна проходить не по вашей управе, а по Управе надзора над магическими ортисами.
Кайрен зло скривился:
– Эти кабинетчики даже задницы от кресел не оторвут. Тащиться в захолустный городок, чтобы искать источник порчи? Ха! Подхватились и побежали! Это ж придется всех жителей переписывать на предмет, одаренные они или нет, а потом выяснять, кто из них и что мог «напортить». Работы на полгода, а то и целый год, а прибыли никакой, потому что взятки брать не с чего: матушка, кстати, приволокла с собой ворох свитков, подтверждающих, что ее покойный супруг – ветеран многих войн, и его потомкам до пятого колена государственные управы должны оказывать услуги не по обычной ставке, а по малой. Пронырливая попалась бабенка…
– Да уж. Впрочем, я на ее месте тоже добивался бы поблажек в оплате, благо повод есть: лишние деньги платить кому охота?
– Точно, никому. Поэтому следствие спихнули на нас.
Я понимающе улыбнулся.
Да, беда служек государственных управ в том, что жалованье им платится из казны, дабы исключить возможность влияния чьей бы то ни было воли, кроме императорской. На деле, конечно, выходит иначе: и взятки берутся, и глаза на многие вещи закрываются, но не все управщики – ушлые люди, попадаются и честные. Хотя мое скромное мнение на этот счет гласит: честных людей не бывает, бывают те, которым не несут мзду. Потому что нельзя о себе говорить, что ты честный и благородный, если за всю жизнь рядом с большими деньгами ни разу не оказывался. Если возникает возможность обогатиться за чужой счет, мы чаще всего ею пользуемся. Конечно, нужна определенная смелость и черствость, но трудно только первый раз, а потом все идет куда как легче… Лично мне, скажем, взяток никогда не несли и не понесут: не из того яйца вылупился, но назвать себя честным… Не возьмусь. Потому что честен на самом деле. Наверное. Может быть.
– Так Вы думаете, девица попросту не в себе?
Кайрен пожал плечами:
– Судите сами: надобности воровать у нее нет и не было, потому что нужды ни она, ни ее родители, ни даже близкие предки не знали.
– Она хоть что-то говорит об этом?
– Вот именно, «что-то»! Вроде, боль в висках появляется, дышать становится трудно… Чушь какая-то!
– А как часто она ворует? Есть какая-то закономерность?
– Что Вы имеет в виду?
– Скажем, положения луны: многие люди очень сильно подвержены влиянию ночного светила, особенно женщины, и, скажем, в полнолуние способны на странные поступки.
– Положения луны? – Дознаватель задумался. – Это надо будет проверять: список краж по дням у меня есть, осталось только сверить его со Звездной лоцией. Но это ведь и будет удостоверять, что девица больна!
Подмигиваю:
– Но именно такой ответ Вас устроит?
В карем взгляде появилось понимание:
– Конечно, устроит! А Ваша голова варит, да еще как! Честно говоря, если бы Вы не рассеяли мои подозрения, сейчас я бы еще с большей уверенностью считал Вас…
– Лазутчиком? Полноте! У меня просто имеется опыт отписок от назойливых заказчиков. Нужно ведь не солгать, но и не ответить, верно? Вот я и выстраиваю запутанные цепочки из понятных всем и каждому сведений… О, вода уже нагрелась! Пойдете умываться?
– Не откажусь!
Заметно повеселевший Кайрен, прихватив с собой ведро, наполненное кипятком, ушел в соседнюю комнату, предназначенную для помывки и стирки в холодное время года, а я остался сидеть, перебирая пальцами цветные бусины «капель».
Помешательство рассудка? Почему бы и нет: сойти с ума может всякий, и богатый, и бедный. Иногда для того, чтобы утратить понимание происходящего, достаточно небольшого потрясения, и вовсе не телесного. А как только оно происходит, стоит больших усилий снова вернуться в равновесное состояние, и, как правило, самому «помешавшемуся» это недоступно. По очень простой причине: удержаться на одном месте в лодке на быстрой реке можно только, закрепившись якорем за дно. Но беда сумасшедших как раз и состоит в том, что якорь срывает с места, и он оказывается совершенно свободен. К тому же, снимаясь с якоря, сам человек уже не видит смысла в том, чтобы останавливать лодку, потому необходимо вмешательство извне. Вмешательство мастера, иначе… Река превратится в бурный поток и закончится водопадом, на котором утлое суденышко больного разума разобьется вдребезги.
Сумасшедшая девица… А если нет? Если матушка с ее звериным чутьем права? Навести порчу несложно: с этим справится и полуодаренный, не говоря уж о полноценном маге. Достаточно совпадение дурного настроения, желания причинить зло и подходящей струи Потока, чтобы перевести мысль в форму приказа, который будет доставлен на место назначения и исполнен. Правда, сил полуодаренных хватает лишь на недолгие по времени «порчи»: от суток до ювеки, не более. А если верить Кайрену, девицу потребность воровать посещает частенько. Либо ей кто-то желает зла с упорством, достойным лучшего применения, либо… Порчу наводил одаренный, и тогда матушка совершенно права в своих требованиях, потому что магическое вмешательство в волю свободного человека карается законами Империи. Точнее, одним законом, введенным в обиход еще несколько сотен лет назад и мало сейчас использующимся. Вот прежде, когда маги, огорченные невозможностью пробиться к источникам Силы, пытались захватить над ними контроль путем насильственного подчинения, «Уложение о разделении воли чужой и собственной» действовало успешно и жестко, изрядно выкосив ряды одаренных. Потом, конечно, все успокоились, пришли к согласию, примирились и начали вполне мирно сосуществовать, но закон никто и не подумал отменять. Во избежание повторения печальных событий.
Но если порча наведена, Кайрен не сможет установить ее присутствие, не обладая необходимыми инструментами. В управе ему никакого амулета не дадут: поди еще докажи, что оный потребен, поэтому… А что? Мне труда почти никакого, а парню будет легче. Где у меня болтались ниточки?
Я перешел с кухни в свою комнату и обосновался за рабочим столом. Что нужно определить? Только присутствие и ничего более: вид, силу и направленность порчи пусть устанавливают сами, если пожелают. Да и с тычка сообразить, как сплести потребное заклинание, все равно не смогу.
Присутствие, чуждое и насильственное. Чем его описать? Разумеется, будет красная «капля» Dieh, означающая влияние, будут лазурная Meh – «связь» и зеленая Inh, указывающая на внешнюю природу изменений. Будет строфа, звучащая, как…

Ветер перемен
Луком сгибает тростник.
Звенит тетива.

Да, именно так. И достаточно всего лишь двух цепочек, переплетающихся друг с другом. Я отрезал от мотка нить нужной длины, сложил пополам, понес сложенные кончики к розовой бусине Irh.
При приближении нити «капля» начала подрагивать, а когда касание состоялось, блестящая, словно от лака, поверхность бусины подалась, прогнулась внутрь, увлекая за собой нить, выпустила с другой стороны и свободно скользнула к петле начала, как будто и в самом деле обзавелась отверстием. Но это только видимость: taites являются совершенно цельными образованиями, без малейших дырочек и трещин, и только нить – особым образом обработанный шелк, чьи волокна магическим образом соединены с самыми настоящими водяными струйками – способна проложить дорогу через «каплю», создавая маленький искусственный Поток. Это позднее, когда taites утратят заключенную в них Силу, потому что она просочится наружу, и станут лишь пустыми оболочками, в них можно проковырять отверстия и насадить, как обычные бусины, на шнурок – для украшения. А пока… Пока они живые, теплые и сильные: как раз то, что и требуется.
Senh завершила заклинание, и я свел вместе «начало» и «завершение»: кончики нитей снова вошли в розовую «каплю», замыкая ряд бусин в круг. Как только соединение произошло, по блестящим бокам пробежали искры, шарики начали оплывать, и не прошло нескольких вдохов, а у меня на ладони лежало кольцо, но не металлическое, а словно выточенное из камня, прозрачно-серое с голубыми прожилками. Что ж, осталось только проверить, способно ли оно показать ссору внутреннего и внешнего. На ком бы проверить? На себе, разумеется!
Колечко получилось таким громоздким, что было велико даже моим большим пальцам (можно было бы провести опыт с пальцами ног, но разуваться не хотелось, к тому же, я еще не совершал омовение), но размер важен не всегда: в данном случае требовалось лишь окольцевать поток внутри тела. Я нацепил серый ободок на правую руку и с удовлетворением пронаблюдал, как он наливается белизной, а прожилки из голубых становятся темно-синими, почти черными. Что и требовалось доказать!
Подкараулив возвращающегося к себе в комнату Кайрена, я протянул ему кольцо. Дознаватель приподнял брови:
– Что это?
– Игрушка. Но весьма полезная!
– Кому?
– Вам.
– И в чем же она может быть мне полезна?
– Вы будете еще встречаться с той девицей?
Кайрен вздохнул:
– Конечно. Завтра подготовлю отчет, а потом снова поеду в Кенесали.
– Когда будете с ней разговаривать, попросите надеть. На ту руку, которой она воровала, полагаю, правую.
– Я-то попрошу, но что случится потом?
Осторожность – замечательное качество, не правда ли?
– Если девица душевнобольна, кольцо станет светлее, почти побелеет, а голубые прожилки наоборот, должны потемнеть.
– А если все останется, как есть?
– Тогда причину краж нужно искать не в больном разуме, а в другом месте.
Дознаватель прищурился:
– Вы еще и плетельщик?
Киваю и поясняю:
– В основном, для собственного удовольствия.
– Велико удовольствие «капли» на нитку собирать! – Буркнул Кайрен, но кольцо взял. – Попробую воспользоваться Вашим трудом. Как скоро мне нужно его вернуть?
– О, не торопитесь! Можете вообще не возвращать.
– Но ведь…
– Я зарисовал порядок следования taites, и мне ничего не стоит снова его повторить.
– Они все же стоят денег, и…
– Считайте это подарком. Я сам захотел его соорудить, не спрашивая Вашего мнения, потому сам и буду расплачиваться. Справедливо?
Он кивнул, но до конца не принял мое объяснение. И совершенно зря: время от времени нужно позволять не только самому себе, но и другим людям делать ошибки, потому что, только ошибаясь, можно чему-либо научиться. Если каждое ваше действие будет изначально правильным и не вызывающим сомнений, вы никогда не сможете отличить добрые помыслы от злых в поступках других людей. Конечно, можно любое искреннее действие считать добрым, но и зло зачастую творится «от души»! А самые талантливые злодеи, кстати, свято верят в свою правоту, и вера помогает им совершать чудеса. На свой лад, конечно же.

Нить седьмая.

Суета будней
За стенами крепости:
Душа в осаде.

– Сколько всего будет ортисов? – Спросил я у Ксантера, перебирающего записи.
– Сколько всего… – задумчиво повторил тоймен, вглядываясь в строчки букв. – Основные пользователи «капель» находятся на мельницах и при печах для обжига, а в самом городе толком никого и нет.
– Собственные плетельщики имеются?
– Не-а. Насколько можно верить сведениям из управы. Хотя, они же вовсе не обязательно занимаются своим ремеслом за деньги, а таких, как ты, в Регистры не вносят.
Это верно: регистрации подлежат только те мастера, которые избирают плетение заклинаний своим основным ремеслом и устраиваются в соответствующие управы, либо открывают собственные лавки. Кстати, получают очень неплохие доходы, но опять же: только наиболее умелые из них. Я на подобную умелость никогда не претендовал, потому что не слишком трудолюбив и чрезмерно рассеян для такого занятия, как составление чародейских рисунков и их дальнейшее воплощение. Так, для себя и друзей, да чтобы облегчить службу, могу малость «поплести», поскольку знаком с теорией достаточно близко, но всю жизнь положить на этот алтарь… Нет уж, не настолько самоуверен и одержим. В составлении заклинаний уверенность – одно из самых главных правил, потому что прерывать цепочку нельзя: если вы нанизали на нить розовую бусину «начала», ряд обязательно должен закончиться «завершением», причем как можно скорее. Нет, если запоздаешь, ничего страшного, а тем более, смертельного не произойдет. Просто все уже набранные бусины сольются вместе, но, не вмещая в себя законченную мысль, станут никчемным куском камня.
– Будем устанавливать их наличие?
Ксантер зевнул.
– Если считаешь нужным… Тебе виднее. Право слово, Тэйл, ты же у нас вьер, тебе и решать!
Ага, как дело касается важных и серьезных вопросов, так все сразу вспоминают о должностях.
– Гоир будет недоволен, если я начну забрасывать Управу Академического Регистра письмами.
– Он всегда недоволен, – заметил Дарис, не поднимая взгляда от расчетов.
– Это точно.
Ллаван ненавидит, когда что-то происходит в обход него. Наверное, так и надо: чтобы держать под контролем все нити, нужно пропускать их через себя. Вот только в попытке уследить за малейшими колебаниями паутинки внимание рассеивается настолько, что упускаются из виду действительно важные вещи.
– Пожалуй, отправлю запрос. Дарис, как у тебя с описанием ортиса Вариты?
– Скоро закончу.
– Он, в самом деле, такая маломерка?
Смуглый тоймен откинулся на спинку кресла, покусывая кончик пера. Стриженого, по обыкновению.
– Конечно, магичка лукавила, не могла не лукавить. Но в общем, ничего особенного из себя не представляет: скорее всего, Поток в Кенесали относится к третьему рангу, не выше. При самых благоприятных обстоятельствах она сможет получить в полтора раза больше «капель» каждого поименованного вида, но вряд ли извлечет  другие.
Третий ранг? Я подошел к Дарису и взглянул на лист с расчетами.
Четверка «капель» остова присутствует, но без них Потока не может существовать. Из пар имеются «капли» приращения и убывания, внутреннего и внешнего. Среди одиночных «капли» движения, воды, связи и отсутствия. Да, пожалуй, тоймен прав касательно ранга.
Всего источники могут быть четырех рангов. Четвертый позволяет извлечь только «капли» остова и какие-нибудь из одиночных, кроме стихийных. Третий прибавляет одну или две пары, а также может иметь в своем составе стихию. Источник второго ранга содержит все парные «капли» и не более трех разных видов «капель» стихий. И, наконец, источник первого ранга дает полный набор taites: такие источники имеются в Нэйвосе, потому что Поток в пределах города на редкость густой.
Количество извлекаемых  «капель» по каждому виду зависит от многих условий. Например, от того, насколько свеж и бодр извлекающий . Также принимаются в расчет положения луны и весь керм, потому что россыпь звезд на небе иногда существенно влияет на покладистость Потока, и бывает так, что из него с трудом можно выделить по жалкой горсточке «капель», тогда как в удачные дни набирается целая чаша. Впрочем, маги прекрасно знают все правила и проводят извлечение  либо в подходящие дни, либо… Когда это требуется заказчику, как в нашем случае.
– А вообще по городу много управ и лавок, где применяются наборные заклинания?
Ксантер покачал головой:
– Не слишком, я же сказал. В Кенесали живет народ, не испорченный благами магии и чрезмерным достатком, так что обходятся по старинке: ни «морозников», ни «светлячков». Копии, как ты, и то не умеют делать.
Ха, копии! Это, можно сказать, мое личное достижение. Хотя знаю: подобные моему заклинания имеются, но только в столичных управах и не для каждого нуждающегося. Потому что требуют для своего исполнения полного набора «капель» и довольно быстро теряют силу. Я же был вынужден поломать голову над рисунком чар, потому что в противном случае пришлось бы перерисовывать карты «на глазок», а это заняло бы все мое время и перепортило не одну сотню листов.
– Перепиши мне адреса, ладно? Я завтра тогда сяду за карту и хотя бы отмечу места. А ступени потом присвоим, хорошо?
– Идет, – согласился Ксантер, принимаясь за перепись.
Я, в свою очередь, тоже занялся чирканьем пером по бумаге: начал составлять письмо в Управу Академического Регистра.
Каждый полуодаренный имеет шанс попасть на обучение в Академию – заведение, в котором преподаются основы обращения с taites и прочие околомагические искусства. Но шанс – это всего лишь шанс, а не клятвенное обещание или приговор: наличие клочка дара в теле не способно решить твою судьбу, если в голове ничего нет. Собственно говоря, именно поэтому многие выпускники Академии, не блиставшие во время обучения, становились за ее стенами уважаемыми людьми, а то и приближались к престолу, насколько это вообще возможно. Умение нанизывать «капли» само по себе только свидетельствовало о способностях, не более. Но гораздо важнее уметь нанизывать слова на нить намерений, да так, чтобы твои речи действовали не хуже чар: вот это искусство дано не каждому. Даже более того: по-настоящему умелый плетельщик никогда не поднимется до Совета Внешнего Круга. Знаете, почему? Потому что ему это не интересно. Гораздо увлекательнее плести из разноцветных бусин узоры, способные творить чудеса. 
Я не из таких, увлеченных и умелых. Для меня taites – лишь инструмент, своего рода костыль: как бы он ни был удобен и хорош, свободного бега все равно не подарит. Но и вершить судьбы людей мне тоже не по нутру. То, чего я хотел бы больше всего на свете, свершиться не может: собственная судьба мне не подчиняется. Конечно, в отместку можно было бы ломать чужие жизни, но… Мне это попросту скучно. Потому что сломать легко, было бы желание. А вот построить… Тут одним желанием и старанием не обойдешься, нужны умения, бесконечные пробы и искреннее удовлетворение от достигнутого. Иногда подобное удовлетворение настигает и меня. Например, вчера, когда закончил плести кольцо «свидетельства»: несколько минут чувствовал себя чего-то добившимся. А потом очарование чуда прошло, и я равнодушно отложил сплетенное в сторону. Есть ли смысл цепляться за прошлое? Никакого. Особенно если прошлое само отказалось от вас…
Так, что я хотел получить от Управы? Вспомнил.
«Ллавану Управы Академического Регистра. Приветствую и свидетельствую свое почтение, heve! Не откажите в любезности сообщить, проживают ли в поселении, именуемом Кенесали, выпускники Академии, и если проживают, то с какими записями в грамотах они закончили обучение. Полученные сведения обязуюсь хранить в тайне от лиц непосвященных. С непреходящим уважением, heve Гоир.»
Теперь осталось только получить подпись и личную печать.
Ллаван прочитал мое творение и укоризненно встопорщил усы.
– Зачем тебе это надо?
– Но как же: мы должны описать средоточение по всем правилам, а даже не можем сказать, есть ли в городе плетельщики.
– Разве эта… Нелия не предоставила нужные сведения?
– Вы же знаете, как работают управы, heve: никто из служек не будет копаться там, где можно пройти мимо.
Гоир подозрительно сузил глаза:
– А ты по какой причине копаешься?
Улыбаюсь самым невинным образом:
– Я всего лишь хочу хорошо исполнить свою работу.
Минута недовольного молчания.
– Ладно, подпишу… Только зря все это: лишняя морока.
– Зато отчет будет полным, а нам же надо произвести хорошее впечатление, верно? И утереть нос меннасцам.
– Недурная мысль, – согласился Гоир. – Только ты все же не переусердствуй: лишние расспросы до добра не доводят.
Я забрал подписанное письмо и откланялся, отправляясь в Письмоводческую управу.
Да, те сведения, что интересовали меня, хоть и считались должными для включение в описание средоточения, но на деле мало когда рассматривались. Однако если для службы запрошенные списки не очень важны, то для следствия моего жильца могут иметь значение, а сам Кайрен вряд ли сподобится сделать запрос хотя бы потому, что не сможет внятно объяснить, зачем ему это нужно.

***

Под вечер пятого дня ювеки я сидел на кухне, поглощая вареный ah-si с подливой из куриной печенки, и не мог не нарадоваться на собственные таланты по приготовлению пищи. И зачем нужна жена, спрашивается? Чтобы во время завтрака, обеда и ужина сидеть напротив, нудя и выпрашивая либо несколько лишних монет на обновку, либо пересказывая последние сплетни уличных кумушек, причем делая это с такой скоростью, что возможности уследить за нитью повествования нет никакой? Я все-таки прихожу домой для отдыха, а не для новых трудовых подвигов, так что лучше жить одному. А от жильцов всегда можно спрятаться в своей комнате.
– Какие запахи! – Кайрен, зашедший на кухню, шумно втянул носом воздух.
– Вы голодны? Присаживайтесь, и на вашу долю хватит.
– В самом деле? – Усомнился он. – Помнится, Вы говорили, что не собираетесь кормить меня обедами.
– А это не обед. Это ужин. И потом, лично я ненавижу вчерашние кушанья: лучше завтра сготовлю что-то другое.
– Ну, как скажете!
Дознаватель не заставил себя упрашивать: накинулся на еду и умял предложенную порцию едва ли не быстрее, чем я справился с остатками своей. Потом, сыто отдуваясь, согласился на чашку тэя, а пока сушеный лист заваривается, заглушившим чувство голода людям самое время поболтать.
– Ну, как ваши успехи?
– В Кенесали? Можно сказать, никак.
– А именно?
Кайрен куснул губу.
– Я опробовал Ваше кольцо.
– И?
– Оно ничуть не изменилось, даже побывав на всех пальцах подряд.
– Так это же хорошо! Значит, девица вполне здорова душевно.
– И что в том хорошего? – Вздохнул дознаватель. – Да, я рад, конечно, но для моего следствия лучше бы она была больна, право слово!
– Понимаю. Остается только версия с порчей. Действительно, не слишком удачно.
– Не просто неудачно! Это… моя верная погибель.
– Ну, не преувеличивайте!
Карие глаза наполнились отчаянием.
– Если я приду к вьеру и скажу, что на девицу из глухого городка навели порчу, да еще такую, какую мог сотворить только магик, меня самого сочтут сумасшедшим и переведут к аглису на рога!
– У Вас нелады с вьером?
– Это у нее нелады. С собственной головой!
– У нее? Вами начальствует женщина?
– Ну да! И еще какая стерва!
Сочувствующе вздыхаю. Да, работать под началом особы женского пола нелегко. Я бы, наверное, не отважился. Беда в том, что с женщинами никогда не поймешь, как себя вести: если держаться в рамках служебных отношений, она сразу решит, что не нравится вам, и, соответственно, будет всякий раз вымещать на вас обиду. А если пытаться быть вежливым кавалером, улыбаться и вообще вести себя дружелюбно, следует противоположный вывод: вы влюбились. И тогда начинается нечто вовсе невообразимое… Сам имел неосторожность попасться на этот крючок, когда в управу поступила на службу hevary Биана – дама преклонных лет, но излишне бодрая для своего возраста. Уважая равно старость и принадлежность к женскому полу, я старался быть предупредительным, исполняя все поручения как можно быстрее и лучше. За что и поплатился: старуха решила, что ее прелести вскружили мне голову и в одну из ювек накануне Зимника, когда в управах дозволено распивать горячительное начальникам и подчиненным вместе, прижала меня к стене в коридоре и предложила, хм… стать друг другу ближе. Если бы во мне в тот момент было много вина, кто знает, чем бы все закончилось, но я был еще трезв и зол, потому ответил не грубо, но жестко. Смертельно обидев старую женщину, с которой теперь только расшаркиваюсь.
Так что, трудности Кайрена мне вполне понятны. Кстати говоря, неизвестно, как бы его вьер восприняла сообщение о возможном сумасшествии: могла бы принять это за камешек, брошенный на ее двор. М-да… С какой стороны ни подойди, ничего хорошего не получается.
– Ваше дело не потерпит еще чуть-чуть времени?
Дознаватель поднял на меня горестный взгляд:
– Ну, мне отчитываться только к концу следующей ювеки, не раньше. А что может измениться?
– Я запросил кое-какие сведения по Кенесали, не касательно Вас, а по службе, но они могут оказаться полезны и Вам. Только ответ из управы поступит не раньше чем после трехдневья отдохновения.
– Как знаете. Мне торопиться некуда.
Он снова уставился в чашку, а я воспользовался наступившей тишиной для размышлений.
История, над которой корпел Кайрен, мне не нравилась. С виду – обычное сведение счетов: допустим, в прошлом сама девица или ее родители перешли кому-то дорогу, крупно поссорились либо еще каким-то образом подгадили. Бывает? Бывает. И нет ничего удивительно в том, что повод для мести породил эту самую месть. Вот только способ… сомнителен. Девица не причиняет окружающим особого вреда: по словам дознавателя, все кражи больше смешат, чем пугают. К тому же супруг щедро покрывает убытки, и горожане не выказывают недовольства. Если мститель желал таким образом унизить и опорочить жертву, то он просчитался и не мог не понять свою ошибку. Разумный человек сменил бы методы, если опробованные не приносят успеха, а этот… Продолжает долбить в одну и ту же точку? Глупо. Либо он сам малость «не в себе», либо… Не существует, потому что даже сумасшедший за это время проявил бы себя, особенно заметив, что никакого шума вокруг воровки нет.
– Можно вопрос?
– А? Конечно.
– Вы сверили дни краж со Звездной лоцией?
– Да, но безрезультатно.
– Могу я взглянуть?
– Вы что, знаете толк в сумасшествиях?
– Немного. Ну как, позволите?
Кайрен вздохнул, но сходил за листками, на которых рядом с каждой датой стояла расшифровка керма.
– Я верну завтра, хорошо?
– Да можете не возвращать: это мои записи, к тому же, ни на что не годные.
С этими словами (и, несомненно, мыслью о негодности всего прочего помимо записей) дознаватель отправился готовиться ко сну, а я, искупав в одном тазике грязную посуду, а в другом – себя самого, утащил записи в комнату и, расположившись на кровати, приступил к изучению, полагаясь на собственный опыт.
Наибольшее влияние на умы и их состояние оказывает, конечно же, ночное светило, и объяснение тому весьма простое. Еще давным-давно приморскими обитателями было замечено, что положения луны странным образом совпадают с приливами и отливами, то есть, с движением морской воды: на речной воде почему-то ничего подобного не замечалось. Но в наших телах тоже текут воды, и одна из них – кровь, соленая, как море. Так если луна способна управлять морем, что мешает ей точно так же бередить умы? Недаром при разных положениях ночного светила даже самый душевно здоровый человек чувствует по-разному. А если учесть керм его рождения и керм настоящего дня… Тут, как говорится, возможны варианты.
Взглянем на список Кайрена.
Первая кража произошла во второй день Пяты Саару. Ближайшее полнолуние – день пятый. С натягом, но можно говорить о влиянии. А что дальше?
Первый день Летника. 
Второй день Пяты Аурин. 
Четвертый и двадцать первый дни Чрева Аурин.
Четырнадцатый день Сердца Аурин. 
Тринадцатый день Длани Аурин. 
Пятый и двадцать первый дни Уст Аурин. 
Никакой пропорции, ровным счетом никакой! Между каждой кражей и ближайшим полнолунием «до» или «после» – от одного до двенадцати дней. Да любой звездочет поднимет мое предположение на смех… Ну и слава богам! Значит, девица вполне в своем уме. Но что тогда заставляет ее совершать глупости, о которых она, к тому же, ничегошеньки не помнит? Неужели, месть, исполненная при посредстве магика?
Чужая беда так увлекла меня, что я напрочь забыл о своей: не выпил на ночь снотворный настой и поплатился за беспечность…

– Неужели ничего нельзя сделать? Совсем-совсем ничего? 
Срываюсь на недостойный крик, и левая бровь златокудрой женщины вздрагивает, отмечая и осуждая мою несдержанность.  
– Вы не хуже меня понимаете, что именно произошло, Тэллор. Возвращение невозможно. 
В ровном голосе нет ни единой ноты чувства: только спокойное упоминание реальных фактов, и это злит меня, как никогда раньше: 
– Я не верю Вам, не верю ни единому слову! Может быть, Вы этого хотели? Вы сами все это подстроили! 
– Если Вы не осознаете всю нелепость обвинений, я не в силах Вас переубедить. Теперь уже нет. 
О, как бы я хотел ударить по этому красивому лицу, чтобы хоть на мгновение увидеть в безмятежном море взгляда всплеск гнева или сочувствия! Но мне даже не удастся приблизиться, не говоря уже о том, чтобы поднять руку на Заклинательницу… Теперь уже не удастся. 
Беспомощность, дополненная ненавистью ко всему миру разом, делает свое гнусное дело, накрывая сознание мутной пеленой: 
– Я не могу ТАК жить, слышите? Не могу! 
– Или не желаете? Это вернее, не так ли? 
– Какая разница? Вы никогда не спрашивали меня о моих желаниях… Да, не хочу. И не буду ТАК жить! Не буду! 
Ногти, пусть не слишком длинные и не особенно острые, вонзаются в плоть. Чужую плоть. Ненавистную и незнакомую. Но почему боль эхом звучит во мне? Почему, раздирая ногтями кожу на груди, я сам готов закричать? И кричал бы, если бы яростное отчаяние не оказалось сильнее страха… 
Сквозь шум прибоя крови в ушах доносятся голоса, сливающиеся в хор. 
– Держите его! Держите крепче! 
И только ее, все такое же равнодушно-холодное, звучит отдельно ото всех: 
– Вы не можете совладать с ребенком? 
Чьи-то пальцы тисками сжимаются на моих запястьях, выкручивают руки за спину. Но настоящей боли нет, она придет позже. Много позже, когда вернется сознание… 

Я выгнулся дугой и… проснулся.
Через незашторенное окно на меня смотрела луна. Насмешливая, бледно-желтая, идеально-круглая и бесстыдно-нагая. Ни одного облачка на небе: назло мне и моим воспоминаниям ночь выдалась ясной.
Все тело в холодном поту, простыни, разумеется, тоже: хоть и впитали в себя влагу, но не всю. Уснуть в такой сырости не удастся, поэтому встаю и перестилаю постель, а потом иду на кухню, достаю из шкафа флягу с темным тягучим вином и долго сижу, даже не зажигая свечей. Зачем? Света от небесного фонаря хватает с избытком.
Как можно было забыть о приближающемся полнолунии? Наверное, меня ввели в заблуждение облачные ночи, смягчающие влияние ночного светила. Но сегодня облака расступились, позволив луне взойти на небо во всем своем грозном великолепии. И снова мучить меня кошмарами…
Смогу ли забыть, хоть когда-нибудь? Прошло уже почти четырнадцать лет, а краски остались все такими же яркими. И ощущения не потеряли своей… живости. Я даже снова взглянул на грудь, хотя шрамы, оставленные юностью, давно уже заросли, став совсем незаметными полосками, проступающими на коже только, когда она покрывается загаром. Хорошо, что в тот день мне не дали добраться до собственного горла: хватило бы нескольких движений, чтобы разодрать его, и ни один маг мира не смог бы спасти мою жизнь… Ни один маг. Но вокруг были Заклинатели, а для них нет почти ничего невозможного: уверен, в крайнем случае, до меня снизошла бы сама Сэйдисс, но вовсе не из желания помочь, а потому, что никогда не расстается с тем, что принадлежит ей по праву. Потому что любит своих детей. Наверное. Может быть.

***

Под утро небо все же затянуло тучами, и пошел снег. Первые слезы зимы, холодные, пушистые, обжигающие. Они падали на подмерзшую землю, поджидали подружек, плотнее прижимались друг к другу, и на рассвете (который, надо сказать, в северных землях зимой наступает часам к девяти утра, не раньше) двор и сад сменили одежку с грязно-бурой на празднично-белую. Я тоже решил внести изменения в свой внешний вид и встречал восход солнца по пути в управу, надвинув на голову капюшон пуховой куртки.
Этот способ утепления, как принято считать, пришел к нам из эльфийских земель, и в настоящем пуховике верхний слой делается из шелка, пропитанного особым составом на основе воска, не пропускающим воду. Подкладка, как правило, шерстяная, а между ней и шелковым верхом набивается утиный пух. Самым теплым считается пух диких уток дальнего севера, и тамошние жители неплохо обогащаются, поставляя нам «невесомый» товар… Мой пуховик был проще: на верхний слой пошло сукно лишь с добавлением шелковых волокон, а не цельно-шелковое, и пропитка не отличалась стойкостью: еще ранней весной, попав под дождь, я выбрался из-под него с совершенно мокрыми плечами, из чего последовал грустный вывод о необходимости покупки новой куртки. Разумеется, покупка была отложена на осень… И вот уже первые морозы ударили, а благие намерения так и остались намерениями. Как всегда. Ну да ладно: если снег не будет мокрым, куртка не протечет, и я смогу доходить в ней до следующей весны, тем более что, как только зима наступит по-настоящему, все равно придется перелезать в овчинный полушубок…
Улицы Килийского квартала, разумеется, тоже были засыпаны снегом, в котором, слава богам, ноги пока не утопали, но наличие белого холодного пуха в количестве, подлежащем уборке, заставило вспомнить об увеличившихся тратах на метельщиков. Что-то ни одного парня из городской управы не видать… Зато по дороге попался Галекс, который, заметив на моем лице мрачную решимость и потребность поскандалить, быстренько ретировался на другую сторону улицы и юркнул в парк, разбитый перед домом известного торговца рыбой. К слову сказать, суровый heve Олив не питал особого уважения к Главе Совета нашего квартала, и я, злорадно улыбнувшись, представил себе, как Галекс будет объяснять свой неожиданный визит. А потом сделал себе зарубку на память о том, что уплаченные деньги должны быть отработаны, следовательно, если и завтра управские метельщики не займутся делом, приду и нагло потребую свои монеты назад. Конечно, лои мне никто не отдаст, но удовлетворение получу непременно.

В управе не было никого, но это меня не удивило: я почти всегда прихожу на службу первым по той простой причине, что не отягощен домашними заботами. Однако даже по прошествии полутора часов мое одиночество по-прежнему осталось полным. Раз ллаван не соизволил прийти, остальных можно не ждать: у Ксантера, насколько помню вчерашние жалобы, опять случилась ссора с невестой, которую он и намеревался сегодня ублажать, Дарис собирался навещать родителей. Смысла сидеть в плохо протопленной комнате не было (можно, конечно, затопить камин, но мы предпочитаем, пока возможно, греться от дымоходов печей первого этажа), и я, честно решив дать сослуживцам последний шанс, то есть, задержаться в управе еще на полчаса, от нечего делать начал разглядывать записи о клиентах магички из Кенесали.
Варита, Творящая второй ступени, обосновалась в городке, если верить представленным Городской управой сведениям, в месяц Чрева Саару, то бишь, в конце весны. До того момента своих извлекающих  Кенесали не имел, что вполне понятно: если магия никому не требуется, какой смысл пускать в пределы городских стен магиков? Вариту, кстати, пригласили на поселение управители того самого хозяйства, делающего глиняные блоки. Судя по письму на имя hevary Нелии, для приготовления смеси из глины, песка и воды требовались кое-какие магические ухищрения, способствующие прочности блоков: в частности, что-то там творили с водой. Очищали, что ли? Да, похоже на то. Магичка поставляла taites в основном для блокоделов, но время от времени выполняла и личные заказы, причем приезжих из других городов, но это и понятно: в том же Нэйвосе одна «капля» стоит не два, а три сима. 
Первое удовлетворение нужд глиняного хозяйства пришлось на второй день Пяты Саару. Следующие три ювеки никаких заказов не поступало, потому что о новоявленной извлекающей  прознали не сразу, а потом торговля «каплями» пошла значительно живее, почти каждую ювеку, а то и по несколько раз в девятидневье. 
Первый день Летника.
Второй, четвертый, одиннадцатый и двадцатый день Пяты Аурин.
Второй, четвертый, семнадцатый, двадцать первый, двадцать седьмой день Чрева Аурин.
Второй, пятый, четырнадцатый, двадцать третий день Сердца Аурин.
Второй, шестой, тринадцатый, восемнадцатый день Длани Аурин.
Второй, пятый, десятый, девятнадцатый, двадцать первый, двадцать четвертый день Уст Аурин.
Ага, на этом записи заканчиваются, но можно предположить, что должны быть еще, по меньшей мере, две строчки: про второй день Ока Аурин, поскольку именно во второй день каждого месяца исполнялся заказ блокоделов, и про третий день, в который нагрянули мы. Моих скромных познаний хватает, чтобы утверждать: магичка относится к своему Потоку довольно бережно, делая перерыв между днями извлечений  не менее двух суток, как и положено. Тут мы ей здорово навредили, заставив работать в неурочное время… Стыдно. Ну ладно, могла бы и отказать. Не посмела перечить? Любопытно, почему? Испугалась? Вполне возможно: только-только добилась права пользоваться Потоком, нашла, можно сказать, теплое местечко – в таком положении не исполнить требование, подкрепленное желанием главы Городской управы, смерти подобно. Выгонят без права оправдания. М-да, нехорошо получилось. Впредь надо будет сразу спрашивать, когда Поток был потревожен последний раз: мы ж не звери, право слово, могли и в другой день зайти…
Наибольшее количество «капель», в соответствии с расчетами Дариса, составляло девяносто три штуки и практически совпадало с результатами трудов самой магички: если бы мне посчастливилось нарваться на «удачный» день, когда Поток, как говорится, полноводен, пришлось бы заплатить почти два лоя. Но все равно, это не идет ни в какое сравнение с нэйвосскими лавками, в которых маг ухитряется за один присест вылавливать до трех сотен taites!
А на какие дни, кстати, приходился самый богатый улов? Все правильно: на дни, близкие к новолуниям, когда влияние ночного светила становится самым слабым. В полнолуния же Поток мелеет до нижнего предела и дает всего по сорок пять-сорок шесть «капель». Впрочем, такого количества блокоделам, похоже, хватает, потому что они не спешат переносить посещения магички на другие дни, более удобные для извлечения .
Ладно, сидеть в управе дольше становится совершенно невыносимым, к тому же я начал замерзать, а топить камин неохота: пойду домой. Если Гоир все же посетит службу, отговорюсь тем, что работал над картой.

По приходу в мэнор намерение в самом деле заниматься раскрашиванием контуров Кенесали позорно сдало свои позиции: удалось договорился с собственной ленью только на то, чтобы разложить принесенные из управы бумаги по стопкам, дабы подготовиться к дальнейшей работе, при этом не перепутать записи Дариса с записями Кайрена, иначе… Подождите-ка!
Дни, указанные в обоих списках показались мне частично схожими, и я, чтобы рассеять сомнения (или утвердиться в подозрениях, тут уж как получится), расчертил лист бумаги под календарь и взял разноцветные чернила, дабы отметить заинтересовавшие меня даты.
Несколько минут чирканья пером привели к любопытным, но пока мало понятным результатам. Дни, в которые неизвестная мне воровка совершала кражи, совпадали с теми днями, в которые магичка проводила извлечения . Причем совпадения произошли только в девяти случаях из двадцати четырех: чаще девица не воровала. Неужели, все-таки Варита, ее рук дело? А что по этому поводу скажет высокоумный трактат «Извлечение: принципы и механика исполнения»? 
За что следует слезно поблагодарить тех, кто снабдил меня кровом, так это за наполнение сего крова полезными вещами. Например, книгами. Нужный том нашелся довольно быстро – по одному из самых истрепанных корешков, как часто использующийся мной во время обучения в Академии, и кое-что прояснил.
В частности, маг способен проводить несколько извлечений  подряд, но как правило, не делает этого, потому что при каждом положении луны на небе, а также в зависимости от того, находится ли она в преддверии новолуния, полнолуния, растет или же убывает, для наиболее успешного действа существует очень небольшой промежуток времени. Именно по этой причине опытные маги составляют календарь извлечений  на год вперед и очень не любят работать в неурочное время (заодно имеют еще один повод просить дополнительную плату, если заказчик настойчив). Вторым, и гораздо более существенным ограничением является состояние Потока, который имеет обыкновение мелеть и без вмешательства извне, а от каждого совершенного извлечения  мелеет непременно. В удачные дни, если выдержать паузу не менее получаса, после единичного действа по получению «капель» густота Потока становится прежней и можно снова потворствовать заказчикам. В «неудачные» дни трактат настоятельно рекомендует не проводить больше одного извлечения , дабы не гневить Поток. Ну, положим, Потоку Кенесали на магичку гневаться нет причины, но… 
Откуда взялась связь между действиями Вариты и помешательствами неизвестной богачки? И почему она существует не во всех, а только лишь в избранных случаях? Могла ли магичка одновременно с получением «капель» творить заклинание? Возможно. Но насколько я понимаю механику волшебства, чтобы зачаровать кого-то, необходимо либо находиться рядом с ним, либо… Оказаться на какое-то время в одном Потоке, который переносит заклинания с места на место легко и просто, поскольку те являются плотью от плоти его. Однако в этом предположении есть одна уязвимая точка: невозможность быть уверенным, что чары настигнут именно жертву, а не случайного человека. Значит, использование Потока для наведения порчи отпадает?
Я закрыл толстый том и поставил его обратно на полку. Значит, отпадает… Но мне почему-то кажется: мои мысли движутся в правильном направлении. А чтобы убедиться в этом, необходимо что? Проверить. Каким образом? Тем, который мне доступен: сплести соответствующее заклинание. А какую строфу в него вписать, я уже знаю. И посвящу ее своему прерванному сну:

Незримо течет
По высохшему руслу
Река памяти.

Нить восьмая.

Ярким пламенем
Пылает чужой очаг?
Не гаси. Грейся.

Первое утро трехдневья отдохновения принесло еще больше снега: аллею и двор засыпало столь основательно, что пришлось ползти в кладовую за лопатой, одеваться потеплее и идти на мороз – чистить подходы к дому. Это занятие задействовало меня на несколько часов, заставило неисчислимое количество раз выругаться, еще больше – устроить передышку, но к обеду удалось справиться с белым покрывалом, а, принимая во внимание попытку неба разъясниться, можно было смело, с чистой совестью и полным удовлетворением идти обедать. Я и собрался приступить к приготовлению пищи, когда мне в спину презрительно бросили:
– Хозяина позови.
Голос показался странным: и не детским, и не взрослым, потому я предпочел сначала повернуться к окликнувшему меня, а только потом делать выводы.
Не особенно высокая, угловатая фигурка. Впрочем, пропорции позволяют надеяться, что когда девушка повзрослеет, ее облик обретет приятность, а до тех пор… Будет вызывать недоумение. Впрочем, лет для пятнадцати-шестнадцати, на которые пришелица выглядела, простительна и плоская грудь, и костлявые, хоть и широкие бедра: вообще, будь на девице одежда просторнее, ее можно было бы принять за мальчишку, но плотно облегающие ноги штаны и короткая, туго перетянутая поясом курточка на меху не позволяли усомниться в том, какого пола гость мэнора.
И одежда, и обувка (отороченные мехом сапожки) даже на вид дорогие. Богачка? Если да, то почему рядом не видно прислуги? Капюшон откинут на спину и открывает для обозрения бледное лицо, обрамленное густыми локонами кричаще-черных волос. Брови и ресницы тоже чернущие, но густая травяная зелень глаз в сочетании с фарфоровым оттенком кожи ясно говорит: девица вовсе не брюнетка от рождения. Хотя, какое мое дело? Хочет краситься, пусть красится. Возможно, без подобных ухищрений дело было бы совсем плохо: черты лица резкие, нос слишком длинный, чтобы считаться очаровательным, подбородок острый, уголки глаз опущены. Южанка? Не уроженка севера, это точно.
– Чего пялишься?
Да и любезностью не блещет. Если смотреть по одежке и поведению, то она сильно напоминает жительницу Меннасы: там все громогласные, бесцеремонные и уверенные в собственной исключительности. Счастливые… Мне никогда не научиться так себя вести. Не в тех землях родился.
– Простите, hevary.
– Ты вообще меня слышал?
– М-м-м?
Зеленые глаза сузились, успешно превращая юное создание в старую каргу:
– Где хозяин?
– Позвольте узнать, зачем Вам понадобился хозяин этого мэнора?
– Ты его позовешь или нет?
Я счистил с лопаты снег, прислонил ее к стене дома и скрестил руки на груди.
– Сначала скажите, зачем.
– Тебе-то какая разница? Я хочу говорить с твоим хозяином, а не с тобой.
С моим хозяином? Было бы любопытно взглянуть на встречу девчонки с Сэйдисс. Полагаю, они стали бы достойными собеседницами: первая не слышит никого, кроме себя, вторая уверена, что весь мир безропотно внимает ее речам.
– Простите, но это несколько затруднительно.
– Его что, нет дома?
– Доброго дня, heve!
Это Кайрен, спозаранку ушедший по своим делам, а теперь вернувшийся с объемистой корзинкой на согнутой в локте руке.
– Доброго!
Девчонка перевела взгляд с меня на дознавателя, потом вернула обратно и спросила, тоном, похожим на праведное негодование:
– Что он сказал?
– Пожелал доброго дня.
– Кому?
– Мне.
– А почему обратился к тебе: «heve»?
Кайрен в свою очередь удивленно посмотрел на незнакомку:
– А как еще гость дома может обратиться к его хозяину?
Зеленые глаза округлились, став немного привлекательнее, ресницы хлопнули друг о друга, и негодование сменилось укором:
– Значит, ты – хозяин? Так почему молчал?
– Собственно, я не молчал…
Но мой робкий протест отлетел в сторону под натиском девчонки, судя по интонациям, лучше умеющей приказывать, а не просить:
– Показывай комнату!
Она сделала шаг по направлению к двери, но остановилась, видимо, дожидаясь, чтобы радушный хозяин прошел первым и проводил ее. А может, чтобы услужливо распахнул створку, согнувшись в подобострастном поклоне. Пожалуй, второе вернее.
Разумеется, и не думаю спешно сдвигаться с места. Девчонка желает поселиться в моем доме? Отлично. Но это не повод мной командовать. Поэтому прошло еще около двух минут прежде, чем я неторопливо подошел к двери, открыл ее, жестом пригласив гостью войти, пропустил в дом Кайрена и только потом, все так же спокойно закрыл дверь и присоединился к изнывающей от нетерпения особе.
Переступив порог предложенной комнаты, девчонка сморщилась, как будто откусила слишком много ситри за один присест.
– Старье… Хлам… Тряпки дряхлые… Убожество…
Такими эпитетами сопроводилась вся обстановка комнаты во время осмотра. Честно говоря, подобное поведение скорее подходило женщине более чем зрелых лет, к тому же проведшей всю свою жизнь в мебельной лавке и потому разбирающейся в возрасте обивки на креслах, качестве плетения гобеленов, густоте коврового ворса и прочих премудростях – тогда его можно было бы понять и принять. Но слушать хулительные слова из уст юной девушки, не только не могущей в силу небольшого возраста в совершенстве изучить какие-то ремесла, но и не имеющей права в присутствии старшего человека, тем паче, хозяина дома, что-то ругать… Я и не слушал. Просто стоял и смотрел, ожидая, пока незнакомке надоест кривляться. Кайрен тоже не мог упустить случай полюбоваться бесплатным представлением и занял место рядом. Так мы вдвоем развлекались несколько минут, по окончании которых… Девчонка развернулась к нам и спросила:
– Сколько просишь?
Неуважение никуда не делось, что меня искренне огорчило. А вот сам вопрос удивил.
– Простите, hevary, но мне показалось, что…
– Кажется – молиться надо, – отрезала девчонка.
Ну ничего себе! Грубиянка малолетняя. Надо взять и выгнать ее вон без малейшего сожаления, вот только… Вспомнил сам себя в юном возрасте. Был ведь совершенно такой же: непримиримый, считающий, что всё на свете знаю, еще больше – умею, и вообще, весь такой замечательный, слов нет. Вел себя соответственно, а потом долго удивлялся, что меня не любят. Хотя, вообще-то, кажущаяся «нелюбовь» и явилась причиной моего протеста против мира в целом и родни в частности. А если учесть, что чрезмерное нахальство и грубость чаще всего являются напускными и призваны скрыть робость…
– Ну так, сколько?
Нет, не буду пока ее выгонять.
– Два лоя в месяц.
Она не удивилась, только цыкнула зубом:
– За такую лачугу больше никто не даст.
– Я больше и не прошу. Только плата – за месяц вперед.
Девчонка запустила было руку за пазуху, потом, спохватившись, отвернулась от нас, покопалась в складках одежды и протянула мне две монеты.
– Не надейся, я здесь долго не задержусь. И учти: как съеду, ты мне еще сдачу отсчитаешь!
Напугав меня столь забавным образом, незнакомка растянулась на кровати, так и не сняв сапог.
– Как пожелаете, hevary… Только соблаговолите чуть позже зайти ко мне, чтобы получить ключ и расписку.
– Ключ?
– Вы же хотите как-то попадать в дом? Или предпочитаете ночевать на улице?
Она зло фыркнула, не удостоив меня иным ответом, и я, посчитав последний услышанный звук окончанием беседы, удалился на кухню. Кайрен хохотнул, пряча смех в кулак, и последовал за мной, а как только между нами и новой жиличкой простерся коридор, спросил:
– Почему Вы ее не выгнали?
Почему? И сам толком не понимаю. Может быть, разглядел за презрением неуверенность и страх. Обознался? Возможно. Но мне больше по нраву ее дерзость, чем медоточивость Галекса, постоянно измышляющего каверзы.
– Она – всего лишь ребенок.
– Несносный ребенок, – дополнил Кайрен.
– Запутавшийся ребенок, – поправил я.
– Откуда вам знать?
– Неоткуда, это верно. Но подумайте сами: девица, слишком юная, чтобы путешествовать в одиночестве, тем не менее, именно этим и занимается. Одежда свидетельствует о достатке, привычка приказывать – о нем же и не менее ясно. А чрезмерное нахальство и желание казаться всеведущей и всемогущей… Любой вел бы себя так же в незнакомом городе. Чтобы не отличаться от местных жителей, разумеется, но ей, как меннаске, невдомек, что нэйвосцы предпочитают в общении вежливость и спокойствие, а потому она сразу же обращает на себя внимание.
– Думаете, она из столицы?
– Кто из нас дознаватель, в конце концов?
Кайрен подумал и совершенно серьезно сказал:
– Получается, что Вы.
– Упаси меня боги!
– Но Вы все равно смогли рассказать об этой девице больше, чем я мог бы придумать.
– Да что такого я рассказал? Назвал ее столичной жительницей? Просто я видел меннасцев, да и сам несколько раз ездил в столицу: есть, с чем сравнивать. И вообще, в своих выводах я полагаюсь на собственный опыт, и только.
– Опыт? – Дознаватель хитро ухмыльнулся. – Положим, насчет нахальства и прочего, поверю: сам в юности любил дерзить по поводу и без повода. Но вот что касается привычки приказывать… Ее может распознать только тот, кто либо сам ею страдает, либо учился беспрекословно и бездумно исполнять приказы. Ну и?
Делаю вид невинный и наивный:
– Что?
– Вы что чаще делали: приказывали или подчинялись?
Он меня поймал. Кажется, понимаю, почему тоймена перевели в Плечо дознания из патрульных: может, он и не бойкого ума, но за чужими словами следит в оба, и след берет лучше собаки. Впрочем, не только берет, а и держит, что гораздо важнее.
– А Вы сами-то как думаете?
Кайрен снова улыбнулся, но теперь уже не хитро, а довольно.
– Знаете, heve Тэйлен, Вы здорово умеете притворяться. Только хочу дать совет: не играйте там, где есть зрители.
– Спасибо, запомню. И когда же я совершил ошибку?
– Когда говорили с девицей при мне. 
– В чем же я ошибся?
– Вели себя так, будто ничуть не удивились ее поведению, будто такие выскочки Вам хорошо знакомы. Вы слушали ее… снисходительно. Да, точно!
– И почему это может быть сочтено подозрительным?
Он помедлил с ответом, но все же пояснил:
– Потому что мой наставник точно так же выслушивал мое бахвальство – мягко и терпеливо, а потом, на плацу, все так же спокойно доказывал, что я ничегошеньки не умею, и мне полагается засунуть язык куда подальше, тихо сесть в сторонке и внимать мудрости старших.
– И Вы… внимали?
Широкие плечи качнулись в подобии пожатия.
– Как получалось. Так вы ответите?
– А вы задали вопрос?
– Ну как же! Я спросил, что Вы делали чаще: приказывали или…
– Подчинялись? А если отвечу: и то, и другое? Поверите?
Кайрен отвел взгляд, несколько вдохов сосредоточенно изучал что-то в углу кухни, потом снова взглянул на меня:
– А знаете, поверю. Вот только это ничего не объяснит.
– Ну и что? Вам нужны объяснения?
– Кое в чем, и еще какие. К примеру, мне так понравилось кушанье, которым Вы меня намедни угостили, что мне хочется узнать, как его готовить. А чтобы учиться не на словах, я захватил все необходимое!
И он кивнул в сторону принесенной корзинки.

***

Совместное приготовление пищи сказалось на наших отношениях самым приятным образом: мы перестали друг другу «выкать». И следующим утром, заседая на кухне и завтракая, разговаривали, как добрые приятели, что гораздо лучше способствовало пониманию.
– У меня есть кое-какие мысли насчет этого дела о кражах.
– Правда? – Кайрен приободрился. – Все же сумасшествие?
– Утверждать не буду, но… В любом случае, девица ведь не осознавала, что делает, верно? Следовательно, присутствует чужое влияние.
– Но твое кольцо ничего не показало!
– Мое кольцо… Наверное, нет смысла рассказывать тебе всю цепочку, а если вкратце, оно способно установить несоответствие между внешним и внутренним. Если сказать проще, человек, сошедший с ума, как бы разделяется надвое: тело остается в окружающем мире, живет и дышит, а ниточки, связывающие с ним сознание, становятся такими тонкими, что могут в любой момент оборваться. Так вот, заклинание, которое я заложил в кольцо, как раз и показывает, как крепко связаны тело и сознание человека. Чем теснее связь, тем тусклее цвет кольца, и наоборот. Потому что, когда между сознанием и телом возникает некоторое расстояние, его сразу норовят занять.
– Кто?
– Скорее, что. Поток Силы.
Кайрен моргнул:
– Это как?
– Очень просто: Сфера Силы накрывает весь мир, Поток проходит через каждую точку. Но внутри каждого из нас есть свой собственный Поток, и когда его струи разделяются, на освободившееся место проникают струи извне, потому что пустоты быть не должно. И не бывает.
– Так-таки и не бывает? Пустое место всегда заполняется?
– Угу, – я решил не отвечать многословно, уделяя немного внимания жареной колбасе.
– Значит, кольцо показало…
– Что сознание и тело девицы связаны так, как им и положено.
Дознаватель вдумчиво изучил насаженный на зубья вилки кусок печенки.
– Хорошо, если она в здравом уме, то почему…
– А вот на этот вопрос может быть только один ответ. Потому что ей велели поступать так, как она поступила.
– Велели?
– Именно.
– Но это… – Кайрен знал уложения не хуже меня. – Магическое подчинение воли человека. Слишком серьезное обвинение.
– Догадываюсь.
– Но в Кенесали только одна-единственная магичка!
– Знаю. Правда, есть еще шанс обнаружить там плетельщиков.
– Вроде тебя?
– Вроде меня.
– И плетельщик может влиять на чужую волю?
– Может.
– А ты умеешь?
Слово «ты» было выделено и тоном голоса, и выразительным взглядом.
Я посмотрел на дознавателя и улыбнулся:
– Хочешь услышать ответ?
Конечно, последовало азартное:
– Не откажусь.
– Положим, скажу «да». Что дальше? Сдашь меня в управу?
– Я должен так поступить.
– Долг – понятие двоякое. Есть долг, что привносится извне, и есть тот, что рождается в сердце. Велению которого из двух ты собираешься следовать?
Кайрен сдвинул веки, но все равно не смог полностью спрятать блеск карих глаз:
– А какому надо?
– Ну-у-у! Heve дознаватель, Вы ведете себя, как маленький ребенок! Каждый решает для себя, и только так.
– Даже подчиняясь обстоятельствам? Даже под угрозой смерти?
– Но выбор-то никуда не девается? Можно выбрать жизнь, можно принять смерть: уже два выхода из лабиринта. Мало?
Блондин прожевал последний кусочек и положил вилку на стол.
– А все-таки? Умеешь?
– Честно?
– Честно.
– Не пробовал.
– Ага! Но отрицать не будешь?
Я глотнул полуостывшего тэя из чашки.
– Отрицать можно только то, что опытным путем доказало свою невозможность. Хотя… Чтобы изменить чью-то волю, нужно проделать все то, о чем я говорил: раздвинуть струи внутреннего Потока и ввести между ними искусственно созданные внешние. Тогда подчинение возможно. Но сомневаюсь, что многие маги умеют это делать.
– Но если ты, к примеру, знаешь, КАК, это, наверняка, знают и другие? Неужели никто не может попробовать и…
Усмехаюсь, качая головой:
– Академическим ученым о таких случаях неизвестно. В Архиве ничего подобного не упоминается. Вывод: если кто-то когда-то и пробовал, то либо не достиг успеха, либо… Постарался сохранить его в тайне.
Кайрен разочарованно уткнулся в свою чашку.
В самом деле, ребенок. Еще больший, чем новая жиличка. Как ему хочется чуда, только взгляните! Даже запретного. Особенно запретного. И он совершенно не думает, что станет делать, с оным чудом столкнувшись. Не думает, что сам может оказаться жертвой чужого влияния и натворить кучу бед. Наивный… Чужой волей можно управлять, и очень просто. Но для этого нужно родиться не обычным магом, а Заклинателем. Заклинателем Хаоса.
– В этом доме есть слуги?
Хм, только о ней вспомнил, она и возникла на пороге кухни, недовольная и надменная. Хотя, выглядит свежее, чем вчера: наверное, хорошо выспалась.
– К сожалению, нет.
– Кто же тогда заправит постель?
Какое искреннее недоумение! Ну как можно на нее сердиться?
– Полагаю, это придется делать Вам самой.
– Вот еще!
Длинный нос гордо поднимается вверх, ничуть не становясь от этого привлекательнее, но девчонку, похоже, мало заботит собственная красота.
– Тогда оставьте, как есть.
– Но постель положено заправлять!
Уточняю, потому что и сам хотел бы знать правильный ответ:
– Кем положено?
Она осекается, но тут же снова возвращается к привычной манере общения:
– Э… положено, значит, положено!
– Ну так заправляйте.
– Это не мое дело!
– А чье?
Зеленый взгляд шарит по кухне в поисках кандидатов, но безуспешно, и я решаю прийти на помощь:
– Если желаете, я могу.
– Вот и замечательно!
Она поворачивается, но не успевает уйти, слыша в спину дополнение к моему предложению:
– Это будет стоить Вам два сима. А ежели желаете, чтобы вечером постель была разобрана, приплатите еще два.
– Что?!
– Слуг в доме нет, но даже если бы и были… Им тоже нужно платить за их работу. Или Вы считаете иначе?
– Я никак не считаю!
– Оно и видно, – подтвердил Кайрен, с интересом наблюдавший за нашими пререканиями.
– А ты… – Девчонка переносит свой гнев с меня на дознавателя. Точнее, пытается перенести. Тщетно.
– Нет, я ни застилать, ни расстилать постель не буду. Хотя лишние деньги, конечно, не помешают.
– Грубияны!
– Кто бы говорил! Между прочим, Вы со вчерашнего дня живете в одном доме с нами, а так и не удосужились назвать свое имя. И получить расписку – тоже.
– Нужна мне твоя расписка…
– Ну хоть имя-то можно узнать?
Стараюсь говорить спокойно, но не насмешливо, а серьезно, и мои усилия увенчиваются успехом.
– Сари.
– Очень рад. Меня зовут Тэйлен. Этого молодого человека – Кайрен. Вот и познакомились!
– Завтрак в этом доме тоже не подают? – Спросила девчонка, жадно принюхиваясь к кухонным ароматам.
– Представьте себе. Если пожелаете, конечно…
– Опять два сима?
– Почему же? – С полным правом обижаюсь. – Не меньше пяти.
– Да за пять можно поесть в любом трактире!
Поесть можно, но не в любом. Дешевые места с неопасной для желудка кухней в нашем городе нужно знать, а не искать наобум: рискуешь не успеть найти.
– Попробуйте.
Сари возмущенно фыркнула, гордо повернулась к нам спиной, но прежде, чем уйти, процедила сквозь зубы:
– Мне должно прийти письмо. На адрес мэнора. Потрудись его получить и передать мне.
Кайрен проводил ее взглядом и устало вздохнул:
– Ну и девка… Ее что, никто никогда не пороли?
– Скорее всего, нет. Или напротив, пороли: характер ведь от телесных наказаний не улучшается.
– А ты, правда, готов был… постель застелить?
– За два сима? Разумеется. Еще за два – разобрать. А согреть могу и вовсе бесплатно.
Дознаватель расхохотался.
– Да, похоже, что можешь… Кормить тоже не стал из упрямства?
– Не только.
– А из-за чего еще?
– Просто хочу показать, как оно бывает, если противник в игре следует твоим же правилам. Почему-то все считают, что если задают тон, у них есть преимущество… А выходит-то наоборот! Главное, разобраться, кто кем кому приходится: если я, положим, хозяин, то и веду себя соответственно.
Кайрен возразил:
– Но она же считает хозяйкой себя!
– И в этом состоит ее ошибка. Впрочем, довольно о малолетних девицах… Поговорим о взрослых. На следующей ювеке я получу ответ из Академического Регистра, и тогда буду точно знать, живут ли в Кенесали плетельщики.
– И что это докажет?
– Хотя бы отсутствие других подозреваемых, кроме Вариты.
– Ты думаешь, виновата она?
– Кто знает. Но одно обстоятельство вызывает подозрения: кражи происходили в те же дни, что и извлечения . Кстати! Во второй или третий день Ока твоя воровка отличилась чем-либо?
Дознаватель задумался, вспоминая.
– Второго, кажется, нет, а третьего было. Очередная глупая кража.
– В какое время она произошла?
– Сразу после часа дня.
А мы были у магички с начала двенадцатого до часа. «Капли» появились из Потока примерно в половину первого. О чем это говорит? О том, что между извлечением  и кражей прошло более получаса. Где-то я уже встречал недавно упоминание о подобном временном отрезке…
– Вот что… В начале будущей ювеки я хотел бы посетить Кенесали. Ты, часом, туда не собираешься?
Кайрен нахмурился:
– Вообще-то, нет, но… Могу поехать.
– Это было бы совершенно замечательно! Есть у меня одна игрушка…
– Того же рода, что и кольцо?
– Примерно. Я бы дал ее тебе, но тогда придется объяснять, как с ней обращаться, а это довольно долго и неинтересно: мне будет проще самому пройтись по городу и посмотреть, что к чему. Заодно сверю карту еще раз.

Оставшееся время отдохновения Сари не замечала ни меня, ни Кайрена, чем только вызывала улыбку у нас обоих. Зато и в споры больше не вступала, подарив нам тишину и покой, которыми мы распорядились каждый по-своему. Дознаватель отправился в город, а я, перемежая умственные занятия физическими, то бишь, попеременно чистя дорожки и рисуя карту, старался не думать о предстоящих делах.
Механика построения логических цепочек не бывает одинаковой для всех, и это с одной стороны печально, а с другой – удивительно и великолепно. Печально потому, что невозможно двух людей обучать одним и тем же способом, а удивительно потому, что чем больше разных умов, тем более затейливые цепочки они строят и, изучив разные варианты, можно расширить свои собственные знания. Например, как я делаю какой-либо вывод? Долго и тщательно обдумываю все известные мне подробности? Вовсе нет: зачастую вообще ни о чем не думаю. Но все, что происходит вокруг, не может оставаться незамеченным, верно? Я слышу, вижу, обоняю и осязаю. Получаю множество всяких сведений, столько, что даже не могу выделить в их непрекращающемся течении отдельные струи и капли. Они текут, текут и текут, наполняя… запруду сознания. И в какой-то момент их становится ровно столько, сколько нужно для того, чтобы осознать: вот оно, решение! Но прийти к нему раньше… невозможно. Для меня. Наверное. Может быть.

Нить девятая.

Осушил одну
Лужу тревоги. Шагнул…
И увяз в другой.

Письмоводческая управа встретила меня неприветливым образом hevary Канты, выложившей целую пачку писем: Ксантер оказался донельзя убедителен, и все, кто должен был заполнить опросные листы, их таки заполнили. Кроме того, присутствовал и свиток из Академического Регистра, гласивший: плетельщики в Кенесали не селились. Что ж, примерно этого я и ожидал. В общей куче обнаружился сложенный вчетверо и запечатанный листок бумаги, на котором довольно коряво было выведено «Для hevary Сари». Наверное, то самое послание… Ничего, отдам вечером: мы договорились с Кайреном оправиться в путь с Кинжальной заставы, и возвращаться домой не было времени.
Казенная карета «покойной управы» довезла нас быстрее, чем экипаж, любезно выделенный управительницей глиняного городка: вместо полутора часов дорога заняла всего час. Не то чтобы мы торопились, но терять лишние минуты тоже не желали, и наше настроение, видимо, передалось вознице, который заставил лошадей идти легкой рысцой, благо расчищенная дорога это позволяла.
Под снегом Кенесали и впрямь смотрелся красочно. То есть, был весь красный. Ну и мельницы, скажу я вам! Если город с таким постоянством заваливается глиняной пылью, как в нем живут люди? Печальная картина. Неужели трудно соорудить заклинание, не дающее излишкам пыли подниматься в воздух? Или это попросту никому не нужно?..

Увидев мою физиономию, Варита не выказала восторга. Вообще ничего не выказала, кроме усталой покорности судьбе.
– Вы задали не все вопросы?
– Я? Все. А вот мой знакомый – нет.
Кайрен вежливо поклонился магичке и показал медальон. Зрачки светлых глаз испуганно расширились: 
– Какое управе дело до меня?
– Не до Вас, и все же… – Дознаватель повернул голову ко мне, взглядом прося помощи.
– Вы сегодня уже проводили извлечение ?
– Нет.
– А собираетесь?
Варита непонимающе хлопнула ресницами:
– Какое это имеет значение?
– Может быть, огромное, может быть, никакого. Я хотел бы понаблюдать еще раз.
– Если купите «капли» снова, я могу…
– Признаюсь честно: я не настолько богат, hevary. Поэтому и спрашиваю касательно…
В дверь постучали, и магичка, извинившись, оставила нас на минуту, а когда вернулась, вместе с ней в комнату вошел прыщавый парнишка в щегольской куртке из коротко стриженого меха, судя по виду, либо посыльный, либо подмастерье, но полагающий себя важной особой. По крайней мере, на нас он взглянул с таким пренебрежением, что сразу захотелось отвесить ему подзатыльник, дабы научить уважению.
– Эти господа…
– Уже уходят, heve, – поспешно ответила Варита, коротким кивком показывая: вот вам и заказчик, как просили.
– Да, уходим. Всего наилучшего, hevary!
Мы откланялись и вышли на двор.
– А вот теперь посмотрим!
– Куда? – Спросил Кайрен.
– Не «куда», а «на что»! – Я вытащил из сумки полированную стальную пластинку, по краю которой змеился кант из материала, похожего на мрамор красноватых тонов – результат моих забав с «каплями». – Видишь?
«Зеркальце» светилось ровным белым светом.
– Что сие означает?
– Это отражение Потока. А теперь подождем, пока пройдет извлечение .
Дознаватель терпеливо вглядывался в пластинку вместе со мной и удивленно ахнул, когда свет начал уходить: сталь тускнела и тускнела, в конце концов, став угольно-черной.
– Сейчас Поток в этом месте почти исчерпан, но примерно через полчаса он восстановится.
– И как это поможет нам?
Я беспечно пожал плечами:
– Пока не знаю. Просто возьмем на заметку.
– Будем ждать?
– Пожалуй, нет. Где живет воровка? Я хочу взглянуть, как выглядит Поток в пределах ее дома.
Кайрен ничего не имел против моего любопытства, и мы двинулись по набережной вниз, у пристани обогнули святилище лайоки – духа местной реки, повернули на улицу, поименованную на карте «Главной» (да, именно так, скромно и незатейливо), а с нее перешли на Рыночную. На все про все у нас и ушли те самые полчаса, и, когда приблизилось время возвращения Потока в изначальное состояние, дознаватель увидел новый фокус: тьма в «зеркальце» рассеялась, вернув стали белое сияние. Спустя десяток шагов я уже собирался убрать сослужившую службу пластинку, но случайно брошенный взгляд заставил меня вздрогнуть и остановиться.
– Что-то случилось? – Не преминул спросить Кайрен.
– Похоже на то. Поток…
– Что с ним не так?
– Он… уполовинился.
В самом деле, сияние стало тусклее ровно вдвое, но более не менялось. Что бы это могло означать?
– Она снова колдует? – Предложил свою версию происходящего дознаватель.
– Нет, не похоже: при заклинаниях Поток не мелеет таким образом. А тут выходит, что… Он стал ровно вполовину меньше. Но ведь только что…
Решение проверить уровень Потока на пути нашего следования пришло само собой и доказало невероятное: примерно в четырех футах позади нас находилось самое настоящее разветвление. Помнится, в лекциях кто-то из академических наставников упоминал о такой возможности, но видеть все своими глазами… Даже мурашки побежали по спине. А может быть, я просто начал замерзать.
Договорившись идти вдоль того же рукава, что и раньше, мы, как два барана, только уставившиеся не на ворота, а на стальную пластинку, продолжили путь к дому воровки. И каково же было наше удивление, когда за десяток шагов до ворот пластинка снова ослепительно засияла! Кайрен недоуменно потер лоб, а я… Начал понимать, что происходит.
В границах Кенесали существует редчайшее явление – разветвление Потока. Но оно еще удивительнее описанных в Архивах, потому что… Два рукава снова становятся одним, и происходит это аккурат перед домом несчастной девицы, которая…
– Дрянь ты эдакая! Ну сколько же еще можно! За что боги так меня наказывают!
Со стороны, противоположной той, откуда пришли мы, приближались две женщины. Одна, сухая и прямая, как кол, что называется, видала виды: хоть кожа и обтягивала ее череп плотнее некуда, но морщины все равно покрывали лицо предательской сеткой. Впрочем, со спины эта hevary, в изысканной белой шубке и платье, из-под которого кокетливо выглядывало кружево нижних юбок, сошла бы за родную сестру покорно идущей рядом. Бледное даже на морозце лицо, страдальчески сжатые губы, тоска в больших глазах – все говорило о том, что девушка чувствует себя нехорошо. Но по какой причине?
Пока я строил предположения, Кайрен шагнул навстречу парочке.
– Доброго дня, hevary!
Пожилая прищурилась, разглядывая обратившегося к ней мужчину.
– А, это Вы… Надеюсь, прибыли с хорошими вестями?
Дознаватель виновато улыбнулся:
– Простите, но пока ничего не выяснено.
– Вот как государственные службы выполняют свой долг! – Взорвалась старуха. – «Ничего не выяснено»! Да Вы и не пытались! Моя девочка страдает, но никому, слышите, никому нет до этого никакого дела!
– Неужели… опять?
– Да, всего четверть часа назад!
– Простите мое вмешательство, hevary, – встрял в разговор я.
– Это еще кто? – Бдительно спросила, как можно было догадаться, мать несчастной.
– Он со мной, – ни к чему не обязывающе ответил Кайрен, и старуха, как и любой другой человек на ее месте, восприняла слова дознавателя единственно возможным образом, то есть, записала меня в ту же управу.
– Четверть часа назад… Ваша дочь находилась дома?
– А где ей еще было быть?
– И что случилось потом?
– Все, как и раньше: ни с того, ни с сего встала, накинула шубу и вышла на улицу.
– Вы пытались ее остановить?
– Да она меня даже не слышала!
– А дальше?
– Дальше… – Старуха зло раздула крылья горбатого носа. – Пошла прямиком в лавку и вырвала у торговца прямо из рук пучок лука. Совсем обезумела!
– А вот тут Вы ошибаетесь, hevary: Ваша дочь в здравом уме. И ее несчастью можно помочь.
– Как? – Жадно спросили меня оба, и Кайрен, и мать воровки.
– Я непременно сообщу об этом, но чуть позже, если позволите. А сейчас мне нужно немножко подумать.
И, оставив, по меньшей мере, двоих из троицы в недоумении, исполненном надежды, я зашагал к выезду из города. Дознаватель присоединился ко мне сразу же, как смог успокоить старуху, но это заняло как раз столько времени, сколько понадобилось для приведения мыслей в порядок.
– Так как ее вылечить?
– А нужно ли? Девушка обладает редким даром чувствовать Поток, и ей цены нет: вполне может заменить мага, если необходимо определить наилучшее место для извлечения .
– Но она же страдает!
– Ты так близко к сердцу принимаешь ее беду? – Подмигиваю, и Кайрен почему-то краснеет. – Да ладно, шучу… Конечно, негоже оставлять ее на съедение такой грозной матери. Проблема решается просто: девушку надо поселить в другой части города.
– В другой части? И как это поможет?
– Рассказываю, – я довольно щурюсь. – Сегодня ты сам видел, что происходит во время извлечения . Что-нибудь понял?
– Ну…
– Хорошо, объясню на пальцах. Чтобы получить «капли», маг строит своего рода запруду, замедляя движение Потока, почти останавливая его, потом полностью опустошает полученный… скажем так, водоем от рыбы, попавшей в запруду.
– Это когда пластинка стала черной?
– Точно. Но как только маг снимает свои чары, течение Потока начинает восстанавливаться, и обычно это занимает около получаса, как и в нашем случае. Но! – Делаю паузу, чтобы перевести дух. – Что бывает, когда стенки запруды падают?
Кайрен попытался представить.
– Вода начинает течь очень быстро и сильно, большой волной.
– Вот! Возникает волна! А в Кенесали эта волна делится надвое, чтобы потом снова стать единой. Но когда две волны сшибаются друг с другом, они могут наделать много бед, верно?
– Это все понятно, – кивнул дознаватель. – Только объясни мне другое: почему происходили кражи?
– Не знаю.
– Как это, не знаешь?! Про Поток знаешь, про волны знаешь, а сказать, почему, не можешь… Я тебе не верю!
– Да не верь, если не хочешь… В самом деле, не знаю. Поток – словно река, несущая свои воды по руслу. А река обычно что делает? Подмывает берег и уносит с собой песок, частички глины, упавшие ветки, словом, все то, что не принадлежит руслу, а произошло извне.
– И что?
– Если бы речь шла о заклинании, все было бы понятно, но тут… Дикая Сила, ничем не управляемая. Возможно, она подхватила встретившиеся на пути чьи-то чувства или мысли и, пропустив через себя, переделала… Правда, не знаю! Я же не магик, забыл?
– Магик, не магик… – недовольно проворчал Кайрен. – А сейчас куда топаешь?
– К тому, кто понимает в извлечении  больше меня, конечно.
– К магичке?
– Именно.
– И что ты ей скажешь?
А и правда, что я скажу? Когда приду на место, придумаю. Наверное. Может быть.

***

Открыв дверь, Варита едва поборола явственно читавшееся на бледном лице желание выгнать надоедливых посетителей вон. Но к счастью, справилась с гневом и снова пустила нас в дом.
– Вы все-таки желаете, чтобы я занялась извлечением ?
– В том больше нет нужды, – заверил я, и магичка удивилась:
– А зачем тогда приходили первый раз? Сказали ведь, что…
– Собственно, мы хотели всего лишь понаблюдать. И нам это удалось.
– Чего же вы еще хотите?
Она поерзала плечами под пушистой шалью. Неужели, в доме так холодно? Правда, я одет по-уличному, могу и не чувствовать. Но на прошлой ювеке, когда погода была не в пример теплее нынешней, магичка точно так же дрожала и куталась. Может, ее лихорадит? Если так, то странно: никогда не встречал мага, неспособного позаботиться о своем здоровье. Собственно, этим они занимаются прежде и охотнее всего. Что же тогда заставляет женщину мерзнуть рядом с натопленной печью? Отсутствие тепла, разумеется. Но вот какого именно тепла?
Каждое существо – часть мира, независимо от размеров и значимости. Но эта часть, хоть и является фрагментом картины, отделена от нее, как кусочек мозаики: сам по себе кажущийся никчемным, он необходим только в общем узоре, но, дополняя рисунок, не теряет жесткости своих границ. Так и человек: пребывая в мире, сам по себе является миром. Замкнутым. Да, происходящее снаружи находит отражение внутри. Отражение… Но оно не возникнет, если нет зеркала, поглощающего картинку извне и помещающего ее в толщу стеклянной глади. Тепло снаружи никогда не согреет, если… Внутри не сложен костер, который можно зажечь.
Я посмотрел на Вариту. Еще раз. С кочки повыше, на которую только что вскарабкался.
Женщина, не особенно красивая, чтобы наслаждаться любовью, не достаточно талантливая, чтобы овладеть магией так, как того желает. Одинокая, поселившаяся в маленьком городке, расположенном совсем рядом с северной столицей, но остающимся все той же деревенькой на глинистых берегах Хэйни. Несбывшиеся мечты. Неосуществленные надежды. И неясное желание получить… незнамо что. Но получить непременно, и как можно скорее!
Знаю, кто главный виновник. Вот только вины нет.
– Скажите, hevary, что Вы чувствуете, когда проводите извлечение ?
Магичка сдвинула брови.
– Какая разница? Это мои чувства, и я вправе не открывать их непосвященному.
– Хорошо, поставлю вопрос иначе: о чем Вы думаете?
Она качнула головой:
– Думаю? Ни о чем лишнем. Только о том, что делаю, иначе…
– «Капли» не родятся? Понимаю. Но не примешивается ли в эти минуты к Вашим мыслям о магии кое-что другое?
– О чем Вы?
Я постарался сделать тон голоса по возможности ласковее и дружелюбнее, чтобы усыпить зерна Хаоса, встрепенувшиеся было в почве души Вариты:
– Чем по сути своей является извлечение ? Самой обычной кражей. Вы насильно задерживаете Поток, а потом лишаете его сокровенного. Согласны?
– Он не скудеет!
– Кто знает? Может быть, ему больно от Ваших касаний? Может быть, он стонет и плачет, пытаясь вновь обрести свободу, неважно. Но Вам… Вам ведь тоже больно?
Во взгляде магички колыхнулась рябь страха:
– С чего Вы взяли?
– Потому что знаете, каково это – быть обделенной. Обворованной. И совершая кражу «капель», мучаетесь, как если бы крали у Вас. Злитесь. Ненавидите. Страстно желаете обрести то, чем никогда не владели и не овладеете. Верно? 
Черты бледного лица исказились, когда Варита зло выдохнула:
– Да, я знаю! И Вам не понять, что значит прикоснуться к магии, подержать ее в руках и… уронить! Да, я ненавижу! Тех, кто не прилагает усилий, но получает все… Разве это справедливо? Я потратила столько лет, я училась так прилежно, как только могла, прилежнее многих, и все впустую! Почему кто-то может все, а я – ничего?! Разве я хуже их? Разве хуже?
В светлых глазах появились слезы, горькие и омерзительные. Если она заплачет сейчас, то станет ненавидеть себя еще сильнее… И жители Кенесали будут охвачены чужой ненавистью, а этого случиться не должно: пусть каждый борется только со своими, ЛИЧНЫМИ демонами.
Я подошел к магичке и взял ее ладони в свои.
– Ничуть не хуже. Но и не лучше тоже. Не надо равнять себя с другими, hevary: у любого существа в этом мире своя цель и свой смысл жизни. Правда, мы не всегда его узнаем, но он есть. Если Вы родились одаренной, пусть и не достигли каких-то особенных высот, значит, так и должно быть. Значит, Вы заняли именно то место, которое предназначено судьбой. Оно Вам не нравится? Я свое тоже временами ненавижу. Но чем дольше живу, тем больше убеждаюсь: все, что случается, случается к лучшему. Пусть не для нас с вами, но для кого-то наше существование необходимо. Мы не можем понять смысл своей жизни только потому, что неспособны подняться над собой и увидеть, какое важное место занимаем… Вот Вы умеете и можете извлекать  taites. Я умею плести из них заклинания. Что получается? Мы вполне способны обойтись друг без друга, но вместе будет легче, верно?
– И… что Вы предлагаете? Смириться?
В тихом вопросе уже совсем не было ненависти, только печаль.
– Почему бы и нет? Я предлагаю принять все, как есть. Не можете воспарить к небесам? И не надо! На земле тоже найдется немало дел, в которых Вы будете лучшей. И возможно, даже лучше тех, кто способен летать.
Варита улыбнулась сквозь высыхающие слезы:
– Вы думаете?
– Я верю.
Она кончиком пальца смахнула соленую влагу из уголка глаза, опустила взгляд, на вдох погружаясь в собственные мысли.
– Спасибо.
– Да не за что, в общем-то. Но я прошу… нет, умоляю! Когда будете вмешиваться в Поток снова, любите себя, а не ненавидьте. Поймите, наконец, что владеете искусством, недоступным больше, чем половине всех людей на свете. Разве это не вселяет в вас гордость? Гордитесь собой. Обещаете?
Магичка кивнула:
– Обещаю.
– А дабы совсем убедиться, что все завершилось благополучно… Я хотел бы попросить Вас провести извлечение .
– Прямо сейчас?
– Сейчас… Кайрен, сколько тебе понадобится времени, чтобы добраться до дома той девицы? Получаса хватит?
– Вполне! Я могу и пробежаться, если нужно.
– Ты ведь просил мать и дочь остаться дома и ждать?
Дознаватель подтвердил мою надежду:
– Ну да.
– Тогда все складывается просто замечательно! Беги к ним вместе с «зеркальцем» и смотри, что будет происходить, когда придет волна. А я, как только извлечение  завершится, присоединюсь к тебе.
– Что ты надеешься установить?
– Потом объясню. Но если получится… Значит, мы не зря морозили носы в Кенесали!
Кайрен поспешил прибыть на указанное место, а магичка занялась уже знакомыми мне приготовлениями. Но когда она собралась обнять чашу ладонями, я напомнил:
– Не думайте о несправедливости, hevary: думайте о том, как благодарны миру за дары, которыми он вас наделил. Скажите «спасибо» ему, а не мне!
Светлые глаза женщины сверкнули пониманием. Узкие ладони замерли рядом со стеклом, цепочки жемчужных пузырьков устремились к поверхности воды, порскнули в стороны… И Варита изумленно ахнула.
На дне чаши лежало почти вдвое большее количество «капель», чем в прошлый раз.
– Это невозможно!
Магичка высыпала на поднос все выуженные из воды бусины, пересчитала еще раз.
– Сто семь штук… Но этого просто не может быть! В прошлый раз, накануне новолуния, в самых лучших условиях… Нет, я просто не верю!
– Вообще-то, по расчетам, которые близки к действительности, выходит, что Вы вполне способны извлекать  здесь по девяносто с небольшим «капель». Ну а то, что превзошли саму себя… Может, из-за того, что сейчас Вы не обкрадывали Поток, а попросили поделиться и поблагодарили за это?
Варита растерянно качала головой:
– Но это слишком просто, чтобы быть правдой… Это всего лишь мои чувства и мысли, как они способны повлиять на то, что не подчиняется ничему?
– Не подчиняется? О да. Но кто сказал, что всегда и всем нужно приказывать? Почему бы не попытаться договориться? По-доброму. По-дружески… Однако, здесь слишком много taites: боюсь, у меня при себе нет столько денег, чтобы оплатить Ваши усилия.
Магичка непонимающе взглянула на меня и мигом позже рассмеялась, по-настоящему весело и задорно, сразу став выглядеть на десяток лет моложе:
– После всего, чему Вы меня научили, еще и требовать денег? Я, может, глупа и бесталанна, но неблагодарной никогда не была! Возьмите их себе, прошу. И если возникнет необходимость, приходите, в любое время!
– Но положения луны и все прочее…
– Я всегда буду рада вам, а это, как только что выяснилось, почти так же важно… нет, пожалуй, даже важнее, чем капризы небес!
Я сгреб «капли» в мешочек (не отказываться же от дармовщины?) и, отвешивая прощальный поклон, попросил:
– Не забывайте то, что почувствовали сегодня. Но не старайтесь просто повторять, а… живите этим чувством. Будьте искренней и благодарной, как умеете, и Поток ответит Вам тем же.

М-да, вот и погулял… Что теперь буду делать с россыпью бусин, которые сохранят свою силу в лучшем случае до Зимника? Ладно, пусть они пропадут, к аглисовой матери, зато… Не пропадет душа женщины, которая была в волоске от разрушения. Но Хаос, Вечный и Нетленный, как же я устал! Хочется лечь под одеяло, накрыться с головой, ничего не видеть, не слышать, не…
– Доброго дня, дяденька!
О, знакомые косички и голубые глаза. Давешняя девочка, только сегодня совершенно счастливая, а не печальная, как в прошлую нашу встречу.
– А я все переделала, как Вы сказали!
Она сняла варежку и гордо показала новый браслет на запястье.
– Правда, красиво?
– Еще бы не было красиво… Вы настоящая мастерица, hevary!
– А хотите, я Вам тоже такой сплету? Попрошу у Вариты еще бусинок и сплету.
Как можно отказать ребенку?
– Буду несказанно рад получить из Ваших рук столь прекрасный дар. Вижу, Вы улыбаетесь… Все хорошо?
Счастливое личико засияло еще ярче.
– Хорошо, хорошо! И папа больше не сердится: наверное, потому что новый браслет ему тоже понравился. А раньше как взглянет иногда, так и руку может…
Девочка умолкла, вспомнив грустное прошлое, но ненадолго:
– А сейчас все хорошо! Очень! А Вы… – голубые глаза расчетливо сузились. – Научите меня, как бусинки собирать, чтобы красиво и хорошо было?
– Если желаете, научу. Только сначала мне нужно закончить дела, а Вам отпраздновать Зимник.
– Но потом научите?
– Научу.
– Честно-честно?
– Если сказал, значит, научу. А теперь прошу простить: мне нужно идти.
– Я буду ждать! Смотрите, не забудьте!
Забудешь тут, как же… Но девочка славная. И похоже, способная: что, если ей удастся совладать с нитями? Может, плетельщицей и не станет, но свою жизнь и жизнь близких раскрасит новыми красками…

Кайрен шел мне навстречу, поэтому мы встретились не в доме воровки, а на полпути от него к набережной. Парень выглядел обескураженным, но довольным, как наевшийся сметаны кот, и сразу же набросился на меня с расспросами:
– Ты знал, да? Знал, скажи?
– О чем?
– Что все будет по-другому?
– Скажем так, предполагал. Но хотел бы услышать, что на самом деле происходило.
– Ничего!
– Совсем-совсем?
– Я внимательно следил за «зеркальцем», не отвлекаясь ни на минуту. Но когда пришла волна, девица только улыбнулась, и все. Не встала, никуда не вышла. В общем, словно волны и не было. Как ты этого добился?
Пожимаю плечами:
– Все словами, словами… Уговорами и просьбами: приказы в таких делах не помогают.
Дознаватель укоризненно прищурился:
– Но ты хоть расскажешь, что нужно?
– Для чего?
– Чтобы краж больше не было.
– Ничего не нужно. Все уже сделано.
– Как это? Ты же говорил, ей надо переселиться в другой дом…
– Не надо. Пока магичка будет помнить мои слова, никому ничто не угрожает.
– Так просто?
Киваю:
– Так просто. А ты думал, потребуются заклинания, аресты, казни? Не-а. Если беду можно предотвратить, ее нужно предотвращать, не создавая других бед.

***

Всю дорогу домой Кайрен донимал меня требованиями изложить суть завершенного следствия, а я отнекивался под тем предлогом, что не вхожу в Регистр советников, имеющих право участвовать в делах «покойной управы», и думал о странностях и несуразностях.
Почему люди сами не приходят к пониманию очевидного? Если Поток поддается уговорам, если чувствует извлечение  и все, с ним связанное, разве это не доказывает, что он – живой? Ведь осознав наличие собственной воли у кого бы то ни было, принять все остальное и догадаться, как необходимо действовать, проще простого. Самая заурядная магичка смогла превысить предел извлечения , а почему? Потому что впервые в жизни не брала силой, а просила – и обрела. Надеюсь, теперь она, наконец-то, применит свой дар так, как следует, а не бездумно и обозленно. И надо же было столько лет страдать от чувства обделенности, когда можно было просто растворить его в себе и освободить место для новых чувств, светлых и прекрасных? Впрочем, мне на этот счет лучше бы помолчать. Хотя…
Между мной и Варитой существенная разница. Она жалеет о том, чего никогда не знала, а я… О том, чего лишился, добро бы, по своей воле или по чужой, так нет же! Нелепая случайность, стечение обстоятельств. Это могло произойти с любым, но произошло именно со мной. Много лет я задавал миру вопрос: «Почему?», но ответа так и не получил. Может, мне следовало спрашивать иначе? Спрашивать: «Для чего?» Да, именно так. Наверное. Может быть.
Порог дома я переступил еще засветло: так скор на расправу с лошадьми был казенный возница. Чем бы заняться в первую очередь? Конечно же, разобрать сумку. По крайней мере, нужно достать из нее мешочек с «каплями». Письма можно не трогать: все равно нести завтра в управу. Э, нет, среди них было одно, службе не предназначенное. Я достал пачку сложенных листков и начал искать послание для жилички. Но сама Сари нашлась быстрее: уставилась на бумаги, которые я перебирал, с жадностью оголодавшей собаки.
– Для меня есть письмо?
– Да. Сейчас найду. Кажется, вот оно…
Девчонка выхватила из моих рук запечатанное послание, потянув за собой и остальные, в результате чего вся моя ноша разлетелась по полу форменным листопадом, только не красно-золотым, а белым. Пока я, сев на корточки, собирал упавшие письма, Сари успела и прочитать, о чем ей пишут, и сбегать в свою комнату за шубой.
– Эй, скажи: как пройти к кварталу Бессонных ночей?
– А? Вдоль этого мэнора до Боярышникового переулка, потом по переулку вверх, на Длинную улицу, по ней примерно три сотни шагов, повернуть направо, в Морозный проход: как раз выйдешь в центр «бессонницы».
– Sai! – Крикнула она, хлопая дверью.
Странная манера благодарить: насколько знаю, слово saisenn в качестве указания благодарствования используется очень редко, только в каких-нибудь традиционных церемониях вроде коронации императора или свадьбы, проводимой по всем правилам. Хотя в Меннасе оно вполне могло войти в моду, как очередная древняя реликвия… Эй, а зачем девчонке понадобилось идти в квартал Бессонных ночей?!
Всякий уважающий себя и своих жителей город рано или поздно обзаводится местом, где свободные (или полагающие себя таковыми) мужчины и женщины получают возможность удовлетворять свои естественные потребности в слиянии тел, если уж слияния душ не получается. Был «квартал свиданий» и в Нэйвосе, вблизи Мраморного кольца, потому что получать удовольствие равно желают и знать, и беднота. Разумеется, люди знатные и те из торговцев и ремесленников, что побогаче, не посещали общедоступные заведения: им «заказ», как правило, доставлялся прямо на дом. Впрочем, придворная молодежь, считающая любое выступление против правил и традиций доблестью, частенько наведывалась в «бессонницу». Но зачем туда идти девушке, которая, прямо скажем, еще не вошла в возраст безудержных наслаждений жизнью?
Хм, а что, если она и приехала в северную столицу, чтобы пристроиться в одном из тамошних «веселых домов»? Допустим, семья близка к разорению, женихи под дверьми не роятся, аки шмели, и юная наследница не нашла ничего лучшего для себя, как искать успеха на поприще телесных увеселений. Бывает? Бывает. Сам, своими собственными глазами наблюдал. Все же, нет. Для женщины, готовой размягчить свою волю в угоду чьей-то чужой, Сари чересчур упряма и строптива: такую легче сломать, чем растопить.
Еще одна версия: девчонка могла приехать повидаться с родственницей или подругой, прислуживающей в означенном квартале. Отсюда и томительное ожидание письма, и радость, с которой юное создание вылетело за дверь, и нетерпение… Нет, к подруге так не спешат. Так спешат… к другу. А, все понятно: Сари покинула отчий дом и приехала в Нэйвос, чтобы быть поближе к любимому. Конечно, рановато в ее возрасте заводить близкие отношения с мужчиной, но для каждого высота этой ступеньки своя, и осуждать девчонку не возьмусь. Если желает быть счастливой, пусть будет. Но почему такое странное место встречи?
В чем я только не искал средство рассеять сомнения: собрал-таки письма и снова сложил их в сумку, приготовил ужин, поел, прибрал за собой, подмел коридор, поразукрашивал карту Кенесали… За окнами стемнело, а спокойствие все не приходило и не приходило. Ждать скорого возвращения девчонки было бессмысленно: если это и вправду свидание, влюбленные могут расстаться не раньше завтрашнего утра. Но даже если она не одна, все равно мне отчего-то не по себе. Юным девушкам нечего делать в «бессоннице», потому что, начиная с позднего вечера, там толкутся престарелые охотники до молодых тел, причем некоторые из них приходят не одни, а с кучкой головорезов, без зазрения совести способных и убить, и похитить, и жестоко надругаться – все ради ублажения капризов хозяина. Конечно, уличные патрули «покойной управы» стараются следить за порядком, но слишком часто речные воды выносят на ступени гранитных набережных Нэйвоса распухшие тела пропавших без вести женщин и мужчин: как ни странно, те, кто приносит радость, умирают чаще, чем те, кто грабит и убивает. И с девчонкой может приключиться все, что угодно, даже самое дурное.
Но бежать сломя голову, да еще не зная, куда, нельзя: и Сари не поможешь, особенно если помощь все же потребуется, и сам могу напороться на стилет. Нет, в таких вещах надо быть уверенным. А чтобы обрести такую уверенность, следует…
Найдя в библиотеке сборник карт северной столицы, я разложил ту, на которой был отмечен и Келлос-мэнор, и квартал Бессонных ночей, мысленно прочертил соединяющую их линию – прочертил напрямую, не вдоль улиц, а прямиком через дома. Если предположить, что в этом направлении между мной и Сари проходит Поток, пусть не настоящий, а придуманный, можно установить, спокоен он или же наполнен волнением. Но раз в материальном мире его не существует и существовать не может, для того, чтобы погрузиться в него, мне нужно… погрузиться в свое собственное сознание.
Сосредоточить внимание на карте, вглядеться в линии и цветные пятна до такой степени, что они начинают расплываться… Представить в воображении сначала каменные плитки переулков Килийского квартала, засыпанные снегом, потом – брусчатку мостовых ближе к центру города, расчищенную и не слишком, в плешках слякоти от вылитых из окон помоев: если горячие, то их теплоты хватает, чтобы протопить ледяную корку до камня… Окна первых этажей сплошь закрыты ставнями, потому что редкие фонари не освещают улицы, а наполняют их странными тенями, недвижными и колышущимися, словно от ветра… Надо подняться повыше, над крышами, над глиняной черепицей, выкрашенной в красный и синий цвета, над печными трубами… Подняться в ночное небо, взлететь вместе с Потоком, свободно и беспечно, чтобы в следующий миг устремиться вниз по крутой дуге, ворваться в «бессонницу», припасть к ледяным щекам камней, ища следы той, что прошла по ним, ведомая надеждой и жаждой…
Боль ударила в виски, заставила пошатнуться и ухватиться за стол. К горлу подступила тошнота. Я открыл глаза и снова взглянул на карту города: линии, очерчивающие квартал Бессонных ночей, явственно расплылись, потеряв прежнюю стройность. Опять испортил карту. Конечно, верну все обратно, сделаю даже лучше, чем было, но… В который раз буду злиться, что вынужден прибегать к перу и чернилам там, где раньше мог справиться даже тенью мысли. Однако это переживание – пустяк по сравнению с опасностью, которая угрожает Сари. Угрожает с самого первого шага в границы квартала.

Нить десятая.

Совершил подвиг?
Не жди благодарности:
Она не придет.

Одеваюсь я всегда быстро. Наверное, потому, что не забочусь о внешней красоте: подумаешь, выношенная куртка, шапка виснет на ушах, а рукавицы от разных пар… Тепло? Да. И это главное!
Бежать бегом не решился: проходы между мэнорами если и чистились, то именно с той скоростью, о которой мечтает каждый, когда заходит речь о встрече со смертью, а мне не было никакого смысла подворачивать ноги или разбивать лицо, потому пришлось избрать из всех доступных способов передвижения быстрый шаг. Когда улицы стали попросторнее и почище, ускориться тоже не удалось: из-за прохожих, которые шли по своим делам, совершенно не желая принимать ни малейшего участия в моих. Но все равно, до «бессонницы» я добрался за считанные сорок минут, что для меня было равносильно подвигу.
Квартал Бессонных ночей тянется вдоль Мраморного кольца почти на милю, да и в глубину простирается примерно на такое же расстояние, и искать почти в сотне домов и домиков одну-единственную девчонку так же бессмысленно, как копаться в стогу сена, если уронишь туда иголку. Но у меня в местном «сене» есть знакомые. Знакомая. И если она сейчас свободна…
– Тэйли, какая встреча! Ты меня совсем забыл, негодник!
Круглолицая миловидная толстушка с красноватыми прядками в темных волосах погрозила пальцем, но серые глаза совсем не сердились: мне были рады.
Hevary Локка – управительница одного из домов свиданий – прикрикнула на девушек, советуя вернуться к исполнению обязанностей, а не разглядывать гостя, который «не про их честь», и потащила меня в одну из дальних комнат, где толкнула на низенькую кушетку, а сама весело плюхнулась рядом.
– Ну, рассказывай, что у тебя новенького?
– Да что у меня может быть, Лок?
– Еще не женился? Смотри, сама тебя захомутаю!
– Не шути так… Да и какой с меня прок, как с мужа?
Толстушка окинула придирчивым взглядом мою фигуру и протянула:
– Как с мужа, может, и не большой, но как с плетельщика… Уж я бы тебя в покое не оставила, можешь быть уверен!
Локка знала, о чем говорит: недаром две трети времени обучения в Академии мы провели бок о бок. Правда, хохотушке с пышными формами было не слишком интересно плести заклинания, зато половина моих сверстников и парней постарше оказались не на шутку ею увлечены, а значит, девушке было, чем заняться помимо учебы. Надо отдать Локке должное: она никогда не позволяла лишнего ни себе, ни своим друзьям, потому и заслужила уважение даже у тех, кому отказывала. Я за толстушкой не бегал, потому что в то время моя голова была забита вовсе не любовными переживаниями, но пару раз оказанная в сдаче экзаменов помощь, приятная пирушка, рассеянность, принятая за терпимость – и мы подружились. Впрочем, Локка не закончила обучение: умер ее единственный дядя, оставив племяннице наследство в виде… дома свиданий. Кто-нибудь другой расстроился бы, а толстушка, напротив, заявила, что видит в случившемся веление свыше, и без угрызений совести приняла в управление семейное хозяйство. Впрочем, мне (в личной беседе, после значительного количества эля) она призналась, что попросту не могла поступить иначе: дядя растил ее с раннего детства, оплачивал капризы, устроил в Академию, в общем, делал все, чтобы жизнь наследницы была достойной и счастливой. Даже утаивал, что именно приносило ему доход. А на похоронах Локка плакала: не громко, почти беззвучно, но очень долго…
– Ты же знаешь: только скажи, что нужно, и я попробую сделать. Мне, кстати, по случаю достались совершенно бесплатные «капли»… Хочешь, сооружу амулет для уменьшения объемов?
– Нахал! – Меня несильно шлепнули по щеке. – Хочешь сказать, я слишком толстая?
– Ни в коем разе, Лок! Ты очаровательна, как всегда.
– А вот ты чем-то обеспокоен, – нахмурилась толстушка. – Рассказывай!
– Я ищу женщину.
– Было бы странно, если бы ты искал здесь мужчину… Что за женщина?
– Совсем юная: лет шестнадцать, но для своего возраста довольно рослая. Ни груди, ни задницы – совсем еще цыпленок. Волосы черные, есть подозрение, что крашеные. Глаза зеленые, как трава. Одета по-столичному, ведет себя так же: нахально, но на самом деле может оказаться совершенно беспомощной. Некрасивая, нос длинный, подбородок острый. Пришла в квартал часа два с половиной назад.
– И в чем проблема?
– Мне кажется, что она попала в беду.
Локка задумчиво провела пальчиком по пухлым губам.
– Ну, если тебе кажется… Может, так и есть. Ты знаешь, куда именно она шла?
– Если бы знал, не стал бы беспокоить тебя.
– Ну уж и беспокойство! Ладно, сиди здесь, а я кое-кого расспрошу.
Она поднялась и, подобрав юбки, проворно скрылась за дверью, оставив меня в одиночестве на долгие четверть часа, а когда вернулась, привела с собой мальчишку-глашатая.
– Ну-ка, перескажи господину все, что видел!
– А язык подмазать? – Нахально потребовал малявка.
– Я тебе подмажу! – Локка показала кулак, неспособный напугать даже отъявленного труса. – Я тебе так подмажу…
– Сколько просишь? – Вступил в переговоры я.
Мальчишка важно выпятил подбородок, пожевал губами и объявил:
– Два сима.
– Держи! Только если начнешь придумывать то, чего не было, берегись: я ложь за милю чую и спуска не даю.
Наверное, он увидел в моем взгляде что-то, подтверждающее слова, потому что поспешно кивнул и принялся тараторить:
– Была девчонка, бойкая такая, задиристая, пришла и говорит, мол, вот у меня письмо, мне, мол, встреча назначена… Ее сначала пускать не хотели, а потом позвали какого-то красавчика, он как вышел, она ему на шею кинулась, он ее в дом и увел… Вот!
– Вроде, ничего страшного, – неуверенно заключил я. – Наверное, зря волновался.
Локка хмыкнула:
– С виду – ничего. А вот если знать, куда она пошла…
– Куда?
– Владелец дома – Полту Стручок, та еще сволочь. Говорят, приторговывает малолетними. Ну, это я своими глазами не видела, утверждать не возьмусь, но вот то, что девочек он пичкает сарсой, могу подтвердить хоть в Судебной управе.
Сарса? Нехорошо. Сушеные плоды южного кустарника, заваренные особым образом, лишают человека связи с настоящим: он перестает понимать, что происходит вокруг, становится послушным, но хуже всего постоянная потребность в новых порциях отравы, потребность, о которой охотно напоминают сильные боли. Человек, принимающий сарсу, очень быстро угасает – в два-три года, и если Полту таким образом принуждает женщин ублажать посетителей…
– Приторговывает, говоришь? Вряд ли та, кого я ищу, может заинтересовать старичка.
– Ой, ты себе не представляешь, какие только извращенцы существуют на свете! – Махнула рукой Локка. – Если твоя девчонка, в самом деле, бойкая и горячая, покупатель найдется!
– И вместе с ним – лишний повод поторопиться… Вот что, парень: найди патруль и приведи к дому этого… Стручка. Получишь еще два сима за проворство!
– Не извольте беспокоиться: в два счета обернусь!
Мальчишка лихо сдвинул лохматую шапку на затылок и унесся прочь. 
Локка посмотрела на меня с сомнением:
– Надеешься, что патрульные помогут? Учти, если девчонка сама вошла в этот дом…
– Сама или нет, неважно. Но выйдет она вместе со мной.

***

Патруль состоял из четырех человек: двое солдат со скучающими минами на грубых лицах и два офицера, один из которых был, наверное, ветераном Болотной войны и напомнил мне своим спокойствием умершего отца, а второй – молодой, с горящими пока еще глазами, наверняка, был приставлен к пожилому для перенимания опыта. В любом случае, бросать все ради дела он пока еще не научился: догладывал жареную куриную ножку, тогда как старший офицер, даже если и вставший только что из-за стола, был внимателен, доброжелателен и собран.
– По какой причине Вы вызвали патруль?
Начал задавать вопросы все же молодой, но у него это получалось невнятно, пока мясо не было окончательно прожевано, а голая косточка не улетела за освещенный фонарем участок улицы.
– В этот дом, который, насколько мне известно, находится в управлении heve Полту, примерно три часа назад вошла девушка. Я хочу убедиться, что с ней все хорошо и забрать с собой.
– На каком основании?
– Мне доверено право управления мэнором Келлос, – протягиваю для ознакомления свиток с гербовой печатью. – Девушка проживает в его границах по праву приглашения, и я обязан оберегать ее жизнь и честь, как хозяин.
Кстати, именно в этом и могло состоять спасение для Сари, потому что не-горожане, то есть, люди, приехавшие в Нэйвос по делам или ради развлечений и не получившие на руки охранную грамоту (а стоит сия грамота от восьми до одиннадцати лоев, что, соответственно, не позволяет приобретать ее каждому нуждающемуся), не имеют удовольствия пользоваться такими благами, как забота «покойной управы» об их благополучии. Постояльцы гостевых домов, внесенных в Регистр, в обязательном порядке обзаводятся малой охранной грамотой, которая стоит подешевле, но все же оставляет надежду на некоторую безопасность. 
Девчонка вряд ли задумывалась о необходимости приобретения какой-либо подобной бумаги, а если приехала из Меннасы, так и вовсе не знает о том, как проходит жизнь в другом городе. В гостевой дом она по каким-то причинам не пошла, выбрав для проживания мэнор Келлос, и этим, возможно, сохранила не только деньги, но и все прочее: по «Уложению об оседлости» гость мэнора, могущий подтвердить приглашение, получает такие же права, как и коренной горожанин Нэйвоса.
Молодой офицер фыркнул, но старый, просмотрев содержимое свитка, цыкнул на него и уточнил:
– Есть ли какой-то знак, который удостоверяет, что она – гостья мэнора?
– Да.
– Вы можете его описать?
– Охотно. Это тонкий ремешок, скрепленный пряжкой, образующей герб владельца мэнора. Надет в виде браслета на правую ногу, над щиколоткой.
– Боюсь, это мало поможет: наверняка, если против девицы готовилось злоумышление, от браслета постарались бы избавиться в первую очередь.
– Это не так-то просто, heve.
Офицер-ветеран внимательно посмотрел на меня, потом снова заглянул в свиток. За то время, что он изучал строчки букв, можно было не только прочитать написанное, но переписать самому, и все же я дождался уверенного кивка:
– Идемте!

Двери дома свиданий открылись перед патрулем чуть менее охотно, чем перед щедрым посетителем, хотя и лишнего промедления не было: привратник услужливо поклонился, пропуская нас внутрь, но мгновением раньше все же отправил посыльного известить хозяина о прибытии нежеланных гостей, дабы тот мог заранее подготовиться к беседе.
Несколько выгаданных минут Стручок использовал до последней крошечки: когда он вышел в залу, степенный и подобострастный одновременно, можно было предположить, что болезненно худой человек в скромном домашнем платье только что встал с постели и лишь для того, чтобы засвидетельствовать свое почтение гостям.
– Чем могу быть полезен доблестным охранителям?
– Этот человек заявил, что в Вашем доме не по своей воле находится некая девушка, – старый офицер повернулся ко мне, предлагая описать пропажу.
– Шестнадцати лет с виду, угловатая, с плоской грудью, черноволосая, зеленоглазая, в целом некрасивая. Именует себя Сари.
Полту выслушал меня самым внимательным образом, участливо кивая на каждом слове.
– Я не слежу за всеми, кто переступает порог этого дома… Возможно, была такая. Но почему heve решил, что она находится здесь насильно?
А и правда, почему? Нет, хитрец, я не позволю тебе перехватить инициативу!
– У меня есть на то основания. Но чтобы подтвердить их или опровергнуть, я хотел бы услышать из уст самой девушки, по какой причине она остается в этих стенах. Думаю, любезного хозяина не затруднит исполнение моей просьбы?
– О, я с превеликим удовольствием послал бы за ней, но возможно, что девушка сейчас не желает никого видеть, и если мы ее побеспокоим, тем самым вызовем ее недовольство.
Стручок расплылся в гримасе, которую лишь с большой натяжкой можно было назвать ехидной улыбкой.
Патрульные не спешили облегчать мою участь, но я пока нуждался лишь в их присутствии, а вовсе не в действиях:
– Я имею право удостовериться, где, с кем, в каком состоянии находится hevary, и воспользуюсь этим правом. Сари – гостья мэнора Келлос, а я – его управитель.
– Неужели?
Хозяин дома свиданий попытался снова съехидничать, но старший офицер утвердительно кивнул:
– Я ознакомлен с соответствующей бумагой. Извольте оказать требуемое содействие, иначе дом будет подвергнут досмотру.
Последнее никак не могло входить в планы Стручка, особенно если недавно завезли свежую сарсу, и он, скрипнув зубами, сделал знак кому-то слуг.
Прошло минут пять прежде, чем я увидел девчонку и ужаснулся. Сари шла самостоятельно, но на каждом шаге покачивалась, будто была пьяна, а зеленые глаза потеряли свою яркость. У корней черных волос что-то поблескивало. Капельки пота? Странновато: не так уж плотно девчонка одета, чтобы изнывать от жары.
– Идите сюда, дорогая моя! – Ласково окликнул Сари Стручок.
Девчонка вздрогнула, перевела туманный взгляд на хозяина дома свиданий и нерешительно шагнула в его сторону.
Одурманена, без сомнений. Значит, нужно ее забрать независимо от желания. Вот только позволит ли мне Полту это сделать?
– Дорогая, Вы знаете этого человека? – Тощая рука вытянулась в мою сторону.
Взгляд Сари последовал за рукой, пересохшие губы шевельнулись.
– Какого человека?
– Вот этого!
– Я… не помню.
– Он утверждает, что Вы – гостья его мэнора.
В зеленых глазах отразилась мука.
– Я… не помню.
– Видите, она не подтверждает Ваши слова, heve, – победно ухмыльнулся Стручок.
– Она, возможно, и не подтверждает, но у меня есть другое доказательство.
– Да что Вы говорите… Какое же?
– Браслет на ее правой ноге.
– Помилуйте, у нее нет никаких браслетов, тем более, на ногах! Вы, наверное, просто спутали эту девушку с кем-то, вот и все.
– Я хотел бы убедиться.
– Да, пожалуйста, позвольте взглянуть на ее ногу, – попросил старший офицер патруля. Попросил таким бесстрастным тоном, что Стручка передернуло.
– Разумеется, как пожелаете…
Девчонку усадили на стул, и один из служек стащил с ее правой ноги сапог и чулок. Лицо хозяина дома свиданий вытянулось (хотя и без того было почти лошадиным), потому что над щиколоткой сверкнула пряжка браслета.
– Я же говорил: чтобы никаких следов! – Прошипел Стручок, особенно не пытаясь прятать свою злость от лишних ушей.
– Я старался, хозяин, но он… Его никак было не снять! – Чуть ли не в голос начал оправдываться служка.
Я улыбнулся:
– Разумеется, вы бы никогда это не сделали: знак гостя может быть снят только в границах мэнора.
– Хорошо, эта девица, возможно, и является гостьей какого-то там мэнора. Пусть. Соглашусь. Но чем этот человек докажет…
– На печати и знаке один и тот рисунок. Этого мало?
– Достаточно, разумеется, достаточно… Но чем удостоверяется ВАША принадлежность к мэнору? Вы ведь не истинный владелец, верно? Если бы он пришел сюда, все мы увидели бы подтверждение, но ведь он не придет?
В зале наступила тишина. Старший офицер вопросительно взглянул на меня.
– Подтверждение?
– Да, да, именно! – Стручок уже открыто ликовал.
– Я могу подтвердить. Только…
– Что же Вы медлите?
– Если позволите, я хотел бы сделать это без лишних свидетелей.
Ветеран настороженно прищурился, но, похоже, понял, что предполагается к исполнению, и поддержал мою просьбу:
– В доме найдется свободная комната?
– Ну разумеется! Все, что пожелаете!

Солдаты патруля остались стоять за дверью, охраняя место дознания, а я, офицеры, Сари и хозяин дома свиданий прошли в небольшую комнату, из мебели в которой был один только столик, на котором стоял ветвистый подсвечник.
Стручка несколько насторожило мое согласие, но он все еще не собирался сдаваться. Конечно, можно было отправить запрос в соответствующий Регистр и получить заверение, подкрепленное малой императорской печатью, но на это требовалось время. Очень большое время. А до получения заверения в том, что я, волею божию и человеческою, назначен управителем мэнора Келлос с правом проживания, распоряжения и прочая, девчонка осталась бы в доме свиданий. В руках человека, мягко говоря, не располагающего к себе. Что произошло бы с Сари за месяц, потребный для заверения? Думаю, даже боги не возьмутся предугадать. Хотя, что тут гадать? И так все ясно.
Зрители намечающегося представления расположились у стены, девчонка безучастно встала там, где ей велел старший офицер – по правую руку от меня. Свиток с печатью владельца мэнора был разложен на столике.
– Чего мы ждем, heve?
– Прошу не торопить: я не задержу вас долго. Всего несколько минут…
Когда я последний раз это проделывал? В день присяги? Да, больше случаев не представлялось. Пояти пять лет назад… Слишком недавно, чтобы забыть.
Снимаю куртку и кладу к ногам. Следом отправляются фуфайка и рубашка. Оголившееся тело схватывает ознобом, но не от холода, а от предчувствия. Останавливаю взгляд на огоньках свечей, мерно колышущихся от каждого из выдохов, моих и чужих.
Пронзительно-желтое до белизны пламя, вечно изменяющееся и вечно обжигающее. Хаос в самом яростном своем проявлении, снизойди до меня!
– Вечный и Нетленный, Справедливый и Беспощадный, Всезнающий и Всемогущий, яви печать своей дщери…
Я почти шепчу, но в тишине, нарушаемой лишь дыханием, мои слова звучат удивительно четко, стены отражают их бесконечным эхом, и голос превращается в гул, закладывающий уши. А когда молчание вновь возвращается в комнату, под кожей на моей груди начинают вспухать ручейки шрамов.
Сначала светлые, почти белые, они темнеют, наливаясь багрянцем, словно по причудливому контуру все сильнее и напористее течет кровь. Поток достигает пределов кожи, раздвигает ее, просачиваясь наружу каплями, которые вопреки всему не падают вниз, на пол, в ворох одежды, а продолжают висеть в воздухе, ожидая своих подружек. Вот последняя из них срывается с краев свежей раны, взмывает вверх, сливается с остальными и… Алые струи приходят в движение, словно чья-то невидимая рука обмакнула в кровяные чернила кончик пера и старательно выводит печать Владения. Руну Hhies, отягощенную знаком, напоминающим переплетение рук. И как только последний росчерк выстраивает капли в предписанном порядке, рисунок вспыхивает белым, на целых три вдоха топя комнату в ярких лучах, а печать на свитке и пряжка браслета на ноге девчонки вторят ему…
– Что это было?
Молодой офицер не смог удержаться от вопроса, восторженными и немного испуганными глазами глядя, как я возвращаю одежду на положенное ей место, и кожа с розовыми полосками мгновенно заживших ран скрывается под рубашкой.
– Знак Заклинателя. Им они отмечают то, чем владеют, – отвечает его старший товарищ.
– Надеюсь, такого свидетельства достаточно?
Ветеран кивает и обращается к Стручку, нервно кусающему губы:
– Подтверждение получено и засвидетельствовано. Вы обвиняетесь в том, что удерживали в своем доме гостью мэнора Келлос без согласия на то законного управителя мэнора.
– Тварь! – Точный плевок попадает мне на щеку. – Я еще доберусь до тебя!
– Всенепременно. Но не сию минуту, а несколько позже: полагаю, у патрульных найдется к Вам немало вопросов, heve.
Если хозяин дома свиданий и намеревался выяснить отношения со мной без промедления, то поспешившие оказаться в комнате по свистку молодого офицера солдаты отвадили Стручка от подобных мыслей: он смерил меня ненавидящим взглядом, плюнул еще раз, правда, менее метко, и был препровожден к выходу.
– Я могу забрать ее с собой?
– Да, конечно.
Подхожу к Сари, уж успевшей усесться на пол и помогаю ей обуться. А пока вожусь с сапогом, слышу тихое:
– Вот не повезло парню…
Не повезло? Что может знать об этом офицер патруля? В каком-то смысле, я оказался на редкость удачливым человеком. Потому что до сих пор жив и прекрасно себя чувствую. Телесно. Несмотря на приличную кровопотерю, завтра от шрамов снова не останется и следа, а алая жидкость восстановит свое прежнее количество менее, чем за ювеку. Душевные же переживания не имеют ровным счетом никакого смысла, поскольку прошлое неподвластно никому. Даже Заклинателям Хаоса.

***

– Не уходи, – попросили меня, когда я коснулся дверной ручки, и немного погодя добавили: – Пожалуйста!
Вздыхаю и возвращаюсь к постели, откуда из вороха подушек и одеял на меня умоляюще смотрят с бледного измученного личика пронзительно-зеленые глаза.
– Вам давно уже пора уснуть, hevary.
– Я не хочу.
– Почему? Сон – прекрасное лекарство, особенно в Вашем случае.
– Я… боюсь.
– Не нужно. Порог этого дома не сможет переступить никто, кроме меня и Кайрена.
– Я понимаю, но… Мне все равно страшно.
Улыбаюсь и провожу тыльной стороной ладони по холодной щеке. Девочку бьет озноб, и будет бить еще долго: пока все соки сарсы не выйдут из юного тела вместе с потом и иными жидкостями.
– Вам не было страшно отправиться в незнакомый город… Что же теперь вызывает у Вас страх?
Сари молчит, виновато потупив взгляд.
– Вас предают впервые в жизни, верно?
Неуверенный кивок.
– И конечно, впервые это делает человек, которому Вы безоговорочно доверяли? Которого Вы…
– В которого я влюблена, – тихо заканчивает мою мысль девчонка и твердо добавляет: – Была.
– Но он хоть стоил того?
– Кто? Этот юноша?
– Нет, Ваш побег из отчего дома.
Она распахивает глаза:
– Почему ты считаешь, что я сбежала?
– Потому что юной hevary не пристало путешествовать одной и вести себя так, будто она совершенно взрослая женщина.
Палец с обкусанным ногтем выписывает круги на покрывале.
– Ну, сбежала. Это плохо?
Пожимаю плечами:
– Вообще-то, это не мое дело.
– Тогда зачем ты пошел туда за мной?
– Хозяин обязан беречь покой и благополучие своих гостей.
Зеленый взгляд серьезнеет:
– А ты – хозяин?
– Отчасти.
– Что значит «отчасти»?
– Если считать хозяином того, кто принимает гостей в доме, то я – хозяин, самый, что ни на есть. А если хозяин должен быть и полноправным владельцем дома, то вынужден огорчить: таковым не являюсь.
– А кем ты являешься?
– Я живу здесь. Пользуюсь всем, что находится под этой крышей. Ухаживаю за домом и садом. Участвую в Совете квартала.
– Но не владеешь?
– Нет.
– А хотел бы?
Сари смотрит испытующе.
– К чему такой вопрос?
– Мой… у моего отца есть влияние при дворе и деньги. Он может сделать тебя хозяином мэнора. Настоящим.
Ай, малышка, ну что мне толку во владении холодными стенами и клочком земли? Ты еще не можешь понять, но когда-нибудь обязательно поймешь: важно владеть самим собой, а не чем-то еще, вот тогда ты и будешь настоящим хозяином. Хозяином своей судьбы.
– Спасибо за заботу, но вынужден отказаться.
В зеленом взгляде возникает обида:
– Почему?
– Потому что никакие деньги и никакое влияние не смогут справиться с волей Заклинательницы Сэйдисс.
– Кто это?
– Моя повелительница.
Сари грозно сдвигает брови и садится на постели.
– Есть только один повелитель!
– Для Империи – да. Но у каждого человека в ней может быть свой собственный, не такой, как у других, повелитель.
– Ты меня путаешь!
Ну вот, теперь меня обвиняют. Придется оправдываться.
– Простите. Попробую объяснить… Право повелевать не дается никому от рождения.
– Но Император, он…
– Ему это право назначено. Задолго до и на много лет после. Пока существует Империя. Люди не любят сами принимать решения, потому что не хотят нести ответственность за последствия неверных шагов. А поскольку все время действовать правильно и разумно никому не под силу, большинство отказывается от свободной воли, наделяя правом повелевать кого-то одного. И этот «кто-то», даже если поначалу упрямился и боялся, довольно быстро входит во вкус власти… А окружение не позволяет ему очнуться от опьянения могуществом.
– Значит, единоличный правитель – это зло?
– Почему же? Все зависит от человека. Хотя, он же не в пустыне правит… Но можно научиться подбирать слуг. Впрочем, довольно о властьпредержащих! Я хотел рассказать совсем другое: как жители Империи в целом позволяют править собой одному-единственному человеку, так и у каждого из них в отдельности есть тот, кто правит. Иногда думами, иногда чувствами. Понятно, о чем идет речь?
– Кажется, да.
Она притихла, но все же спросила:
– А эта Заклинательница… Ты сам выбрал ее повелительницей?
– К сожалению, нет. Когда надо было выбирать, кто кем будет, у меня не было права выбора.
– Как это?
– Очень просто: я тогда еще не родился на свет.
– Но если тебя заставили силой, можно потребовать, чтобы…
– Угу. Но требовать стоит только то, что можно осуществить.
– А если не знаешь точно, можно или нельзя? Что тогда?
Я хотел было ответить: знаю и нисколечко не сомневаюсь, но передумал. Зачем лишать ребенка веры в чудеса? Пройдет совсем немного времени, и она сама убедится: чудес не бывает. Точнее, они происходят, но совсем не так, как в нашем воображении, когда мы мечтаем. Потому что к моменту осуществления чудо становится ненужным. Помню, в детстве мне до слез хотелось заполучить своего личного Зверя Хаоса: в двенадцать-тринадцать лет я и думать ни о чем другом не мог. Но Зверь подчиняется только совершеннолетнему, то бишь, по исполнении двадцати одного года, а этот день рождения случился не вовремя и вовсе не со мной…
– Тогда нужно попробовать.
– Конечно, нужно! – Кажется, Сари обнадежил мой ответ. – Я все же поговорю с отцом. Когда вернусь.
– Кстати, об отце: Вы не хотите написать ему письмо? Рассказать, где находитесь и как себя чувствуете?
Девчонка сразу скуксилась и уныло закуталась в одеяло.
– Не сейчас. Позже.
– Полагаю, помимо всего прочего, он волнуется. Не боитесь усилить его недовольство?
– Отец… все равно не сможет успокоиться, пока я не вернусь.
Что ж, в ее словах есть толика правды. Родители все такие: сходят с ума от беспокойства, когда вас нет рядом, но если вы скажете, что идете туда-то и будете там до такого-то времени, не дай вам боги задержаться с возвращением хоть на четверть часа! По тревоге будет поднят весь городской гарнизон, на крайний случай – все соседи, которые, смачно ругаясь, будут бродить по темным улочкам, шаря по сугробам в надежде встретить вас первыми и успеть отодрать за пока еще чувствительные уши.
– И все же, лучше написать.
– У меня голова болит, – заныла Сари.
– Хотите, я напишу, только укажите, на чье имя отправить.
Мое невинное предложение разбудило в зеленых глазах испуг:
– Я сама, сама! Как только мне станет полегче, сразу напишу!
– Как пожелаете.
Делаю новую попытку встать и отправиться к себе в комнату, в постельку. Беготня по городу заняла весь вечер и плавно перетекла в ночь: уже третий час, а я все еще бодрствую, хотя завтра утром должен доставить полученные письма тойменам.
– Не уходи!
– Вот что, hevary, – стараюсь говорить, как можно строже. – Время уже не просто позднее, а ужасающе близкое к рассвету, я прошу Вас постараться уснуть и позволить немного поспать мне: у меня осталось всего четыре часа на отдых. Сжальтесь над несчастным, посвятившим прошедший вечер спасению Вас из лап похитителей!
Проникновенная мольба не осталась без внимания: Сари вздохнула, огорченно шмыгнула, но разрешила идти. А когда я прикрывал за собой дверь, услышал язвительное:
– Все мужчины такие: только о себе и думают.

Нить одиннадцатая.

Начало жизни
Не требует выбора,
Щадя наши души.

До управы, а точнее, до дома, в котором раньше была управа, а теперь размещалась наша вольная служба, я добирался в полусне. Впрочем, сие обстоятельство существенно облегчило мне общение с Кантой, которая была вне себя от злости: Гебар разродился-таки новым письмом. И посылкой. В количестве четырнадцати бурдючков с остервеневшими от перемещения по Паутине пьюпами. Представляю, как они орали, когда вынырнули в местной Письмоводческой управе… Или не представляю: лицо Канты, и в обычные дни чрезмерно красное от близко расположенных к коже кровеносных сосудов, казалось совершенно багровым. Со мной служка даже не стала разговаривать, швырнула посылки на стойку, отправила вслед за ними книгу для регистрации отправлений, которую я еле поймал у самого края столешницы, и, не дожидаясь моей подписи, ушла в хранилище, прижимая к вискам смоченное водой полотенце.
Дарис и Ксантер, когда я доплелся до службы, пошутили насчет того, что мне можно смело идти подрабатывать портовым грузчиком, если и дальше буду таскать на себе такие тяжести, разобрали письма с опросными листами, количество которых (писем, то бишь) увеличилось еще на пяток, и обещали закончить свою часть описания к концу ювеки. Обрадованный этой новостью Гоир разрешил мне вернуться домой, чтобы в тишине и спокойствии доделывать карту. Так я и поступил, но ни первого, ни второго дома не обнаружил, потому что за кухонным столом сидел хмурый и невыспавшийся Кайрен, налегавший на приготовленные мной вчера мясные лепешки.
– Доброго дня! – Приветствовал я своего жильца. – Где ты пропадал всю ночь? Что-то стряслось?
Блондин махнул было рукой: мол, и не спрашивай, но не удержался от того, чтобы поговорить. Вообще, сплетни – вещь заразительная. Пока сам не прочувствовал всю прелесть перемывания косточек неприятной тебе особы, презрительно воротишь нос и не подаешь сплетнику руки. Но как только зацепился языком… Все, попал в ловушку, из которой нет выхода. Конечно, сплетничать нехорошо, неблагородно, да и просто постыдно, но боги, как же временами интересно! И хоть главными сплетницами считаются женщины, мужчины им в этом не уступают.
– Вся управа стоит на ушах.
– Хорошо, не на бровях, – облегченно вздыхаю я, ибо пьяные служки «покойной управы» страшнее любого убийцы и грабителя: тем хоть отпор можно дать, а этим только и приходится делать, что подчиняться.
– Да уж лучше бы на бровях! – Кайрен собрался сплюнуть, но опомнился и заменил плевок ругательством. Тихим, но заковыристым.
Предлагаю свою версию:
– Неужели обнаружен заговор против престола? 
Кстати, серьезная вещь: полтора года назад, когда какой-то из опальных придворных в шутку сказал, что готовится покушение на императора, управы обеих столиц были брошены на поиски заговорщиков. Шутник быстро пожалел о своих слова и даже вымолил прощение, но пока отмена тревоги дошла до всех дальних уголков, тюрьмы оказались забиты подозреваемыми под завязку. Если нечто подобное произошло опять, стоит запастись в ближайшей лавке едой и питьем и закрыть все двери и окна поплотнее. От греха подальше.
Дознаватель немигающе уставился на меня.
– Почти. Есть такое подозрение.
– Нет, не хочу в это верить… Толком можешь сказать?
Кайрен устало потер переносицу.
– Наследница пропала.
– Наследница чего?
– Престола, чего же еще?
– Пропала принцесса? Как?
Ну и дела… Теперь можно ожидать повальных обысков, арестов и казней. И близкие отношения с Заклинателями меня не спасут.
– Никто не знает. Или не признается. Ясно только, что она сбежала из дворца в неизвестном направлении.
– Исчерпывающие сведения, ничего не скажешь!
– И я о том же, – Кайрен вздохнул так, будто уже готовился к многосуточным бдениям на допросах в управе. 
– Но ведь она могла отправиться, куда угодно! Причем тут Нэйвос? 
– Ни при чем. Как и добрый десяток других городов.
– Уже пора вешаться на воротах или можно покуда подождать?
Дознаватель оценил мою шутку, ответив грустной улыбкой:
– Не торопись. Собственно, пока тревога не объявлена, да и кто накануне Зимника решится оповестить граждан, что единственная наследница императорского престола от этого самого престола удрала? Это же значит стать виновником всех волнений, которые сразу же начнутся. Нет, в Меннасе выждут окончания праздника, а пока поиски ведутся тайно.
– И как результаты?
– А ты-то почему спрашиваешь? – Карие глаза сверкнули огоньком привычной подозрительности. – Может, все-таки, лазутчик?
– Ага, эльфийский, мы ж уже выяснили… Если честно, мне любопытно. Очень. И вообще… Вот ты сейчас все мне расскажешь, а я пойду разносить слухи по городу!
Дознаватель посмотрел на меня с укором:
– Врешь. Не пойдешь.
– Вру. Но любопытство от этого меньше не становится. Ладно, не скрытничай!
– А чего скрытничать? Глухо все.
– Тогда какого аглиса ты всю ночь где-то шатался?
– Не «где-то шатался», а получал ценные сведения по поводу того, как опознавать принцессу.
– И какая она?
Кайрен отодвинул в сторону опустевшую тарелку.
– Никакая.
Растерянно моргаю:
– То есть?
– Все описания наследницы престола являются государственной тайной, равно как и керм ее рождения. Дабы у злоумышленников не было возможности…
– Злоумышлять. Понятно. Но вам же нужно ее искать? Неужели нет примет, по которым…
Дознаватель заученно повторил:
– Девица небесной красоты, кроткая, как овечка.
– И все? – Разочарованно протянул я.
– Этого мало? Слушай, хоть ты настроение не порти!
– Уговорил. Кроткая и прекрасная… Полагаю, здравствующий император тоже человек неописуемой красоты и благостной души. Да, вас стоит пожалеть!
– Мы и сами себя уже пожалели. Не один раз.
– Но это же глупо: устраивать поиски, не сообщая, что именно следует найти!
– Глупо, – согласился Кайрен. – Только мы люди подневольные: как прикажут, так и будем действовать. Слушай…
В голосе моего жильца появилось нездоровое оживление, заставившее меня содрогнуться:
– В чем дело?
– А может, ты соорудишь что-нибудь эдакое… заклинательное?
– С какой целью?
– Для поисков.
Заглянув в горящие азартом карие глаза, я понял, чем вызвано невинное с виду предложение, и не преминул рассеять заблуждение:
– Да будет Вам известно, heve Кайрен, что искать человека – не то же самое, что следить за течением Потока, потому что человек есть контур замкнутый, и его местоположение можно определить только по изменению свойств окружающего пространства.
– И что?
– Если не знаешь, как именно они должны измениться, нет смысла искать. Понятно?
Он честно признался:
– Не совсем.
– Хорошо, поясню. Волнорез оповещает о своем существовании разделением волны надвое, запруда – возникновением озерца. А как в Потоке проявит себя принцесса? Ты – знаешь?
– Нет, конечно.
– И я не знаю. Поэтому не могу сплести ничего полезного.
Кайрен вдруг хлопнул себя ладонью по лбу:
– Вспомнил! Так вот почему нам велели пока что не рыпаться и ждать, когда из столицы приедет обученный магик… Он-то, наверняка, знает, по каким признакам искать принцессу!
– Искать… кого? – Спросила из коридора Сари.
– Да так, ерунда: обычные дела, – поспешил отговориться дознаватель.
Правильно, нечего забивать большой политикой голову ребенку, особенно такому бледному от пережитых волнений, с припухшим после сна лицом. Но ребенок оказался иного мнения:
– Вы говорили о принцессе, я слышала. И что с ней?
– Сбежала из дома, совсем как Вы, hevary.
Она скривилась, как от боли.
– Ее ищут?
– Разумеется. И скоро найдут, – добавил Кайрен.
– Ну и пусть найдут… Я напишу письмо, – хмуро сказала мне девчонка. – Отправишь?
– Обязательно. Хоть прямо сейчас.
– Сейчас не надо. Сейчас я хочу что-нибудь съесть… Приготовишь?
На стол рядом с моей ладонью легли пять симов.
Я посмотрел на монеты, потом на Сари, внимательно изучил выражение ее лица, виноватое и растерянное.
– Знаете, hevary, я мог бы с полным правом оскорбиться.
– Почему?
– Потому что вчера, по меньшей мере, пять свидетелей слышали, как я, по собственной воле, без малейшего принуждения, назвал Вас гостьей мэнора. А гости не платят за услуги хозяина.
Она выслушала меня с серьезной миной и удовлетворенно кивнула:
– Значит, покормишь?
– Покормлю. Вы пока умойтесь и оденьтесь потеплее: нечего в одной рубашке ходить по нетопленому дому.
– Хорошо.
Девчонка собралась было шагнуть в коридор, но застыла на пороге кухни, а потом, осененная внезапной догадкой, радостно заявила:
– Но гости и за постой не платят… Тогда возвращай мне мои два лоя!
– Э, нет! – Торжествующе улыбнулся я. – Оплаченные сделки расторжению не подлежат!

***

– Вот. Я написала.
Сари протянула мне скрученное свитком запечатанное письмо.
Я вытер о мягкую тряпочку испачканный цветной тушью кончик пера и отложил инструмент своей любимой работы в сторону.
– Хорошо. Мне все равно нужно сегодня к письмоводителям, вот и отправлю.
– Ты что, каждый день туда ходишь?
– Не каждый. Но сейчас жду прибытие одного письма… Оно очень важно для меня.
Девчонка кивнула, принимая понимающе-взрослый вид:
– Письмо от любимой женщины?
От любимой ли? Невольно задумываюсь над невинным вопросом.
Сколько ей исполнилось лет? Если правильно помню, чуть больше сорока. Сорок один год пребывания на этом свете, три ребенка, зачатые и рожденные в супружестве, похороненный муж. Я узнал о ее существовании четырнадцать лет назад, на рассвете студеного дня зимы, когда вьюга перестала выть за стенами приземистого бревенчатого дома. А полюбил гораздо позже, когда понял, что ничего иного мне не остается…
– От матери.
Зеленые глаза удивленно расширяются:
– У тебя есть мама?
– Вообще-то, мама имеется у каждого из нас. Хотя бы в момент нашего рождения. Почему Вас так удивили мои слова?
Сари смущенно улыбается, чтобы скрыть неловкость.
– Ты… ты живешь один в большом доме, вот я и подумала, что у тебя никого нет. Ведь если бы были, почему вам не жить всем вместе?
– Ага, одной большой шумной семьей… Мама служит в северном имении повелительницы, это довольно далеко отсюда, поэтому мы видимся только два раза в год: летом я уезжаю из Нэйвоса, а на Зимник жду родню к себе.
– Родню?
Кажется, девчонка удивилась еще больше.
– Ну да, родню. У меня есть еще два младших брата, но я, при всей моей любви к родственникам, предпочитаю, чтобы они трепали нервы кому угодно, но не мне.
– Почему?
– Что «почему»?
Сари уселась на подлокотник библиотечного кресла и задумчиво наморщила лоб.
– У тебя есть и мама, и братья, и ты их любишь… Если бы у меня так было, я бы все время хотела быть рядом.
Рядом… Она не понимает, о чем говорит! Несносные создания двенадцати и пятнадцати лет, постоянно устраивающие игры в войну (мое участие в них не требуется, но под обстрел почему-то всегда попадаю именно я, а не кто-то другой), вкупе с матушкой, чья забота о моем здоровье и личной жизни порой переходит все границы – все это способно свести с ума и более терпеливого человека. Как мне удается выдерживать Летник в родительском доме? Сам себе удивляюсь. Зимник проходит более мирно: дом, все же, мой и правила устанавливаю я. Но все равно, мальчишки будут бегать по этажам, снимать со стен старинные клинки, таскать варенье из кладовой… Вот я в их возрасте был ребенком – мечтой всех родителей: спокойный, тянущийся к знаниям, а не к шалостям, серьезный и ответственный. Только родители этого никогда не замечали. Не хотели замечать. Наверное. Может быть.
И Сари просто не понимает, каково это – смотреть на чужое детство, завидуя его беспечности и яркости. Не понимает… Эй, так вот в чем дело!
– У Вас нет ни братьев, ни сестер? И… мамы тоже нет?
Девчонка упрямо надула губы:
– Нет. Ну и что? Вот только не надо теперь меня жалеть!
– Я и раньше не жалел, и теперь не собираюсь, можете не волноваться.
– Не жалел?
– Ни капельки.
– А зачем же тогда пошел в тот квартал за мной?
Неглупый вопрос. Но что на него ответить? Признаться в собственной дурости или же попробовать наставить ребенка на путь истинный? Наставить, пока не стало слишком поздно.
– Я уже говорил: хозяин дома обязан заботиться о безопасности своих гостей.
– Но тогда ты еще не считал меня гостьей!
Права, язва. Но у меня опыта в словесных баталиях все же немножко больше:
– Я – нет. Дом – да.
Чернущие ресницы растерянно хлопают:
– Как это?
– Очень просто: когда Вы надели ремешок с печатью владельца дома, стали частью мэнора, и он принял Вас под свое покровительство, о чем не преминул сообщить мне.
– Сообщить?
– Конечно.
– Но как?
Все, попалась на удочку. Самый верный способ избежать поворота в неугодном направлении, это самому взяться за вожжи и править повозкой беседы. Говоря проще, если вам не хочется отвечать на некоторые вопросы, заинтересуйте собеседника чем-нибудь другим. Например, простыми, но мало кому известными чудесами:
– Каждый камень этого дома несет на себе тепло человеческих рук, сложивших стены, а вместе с этим теплом и частички души, которую каменщики ненамеренно, но щедро дарили своему творению. Окна и двери получили тот же дар от деревянщиков, ковры и гобелены – от ткачей, столы, кресла и шкафы – от мебельщиков. Каждый предмет под этой крышей был создан человеком, а человек, как Вы понимаете, существо вовсе не бездушное… Хотя некоторые и не хотят признаваться в том, что имеют душу. Так вот, все эти частички, тени и шорохи постепенно сливаются в единое целое, и дом становится живым, как мы с вами. Что же тогда удивительного я сказал? Печать на браслете передала мэнору тревожную весть, а уж он приложил усилия, чтобы встревожить меня.
Девчонка слушала внимательно, даже слишком: как я ни пытался увести ее мысли на другую тропинку, направление выбрал неудачно. Для себя самого.
– У тебя он тоже есть?
– Кто?
– Такой браслет.
О Хаос, Вечный и Нетленный… До каких же пор мой язык будет оставаться дурным?! Сейчас бы солгать, наплести с три короба, вот только… Молчать не люблю, а лгать – ненавижу.
– У меня нет браслета.
– А как же тогда ты смог понять тревогу дома?
– Есть кое-что другое. Не браслет.
– А что есть?
Зеленые глаза горят охотничьим азартом, и так ярко горят, что не допустят бегства добычи.
Повторяю:
– Кое-что другое.
– Что?
Голос звучит не просто требовательно: он почти приказывает. И я пробую попросить:
– Давайте не будем сейчас об этом говорить, hevary.
– Я хочу сейчас!
– Это не лучшее время, да и…
– Сейчас же! Или хозяин дома не желает выполнить желание гостьи? Разве это не нарушение законов, которые старше самой Империи?
Законы гостеприимства, будь они прокляты! Хозяин, в самом деле, не может отказывать гостю. Ни в чем. Правда, и гость не должен злоупотреблять своими правами, ведь, в конце концов, он сам может оказаться в таком же точно положении…
Придется ответить. Двое суток уже минуло, кровь частично вернула силу своему току, и ничего чрезмерно страшного не произойдет. Правда, время восстановления слегка увеличится, но у меня впереди целый Зимник. Опять раздеваться? Так я окончательно простужусь.
– Вечный и Нетленный, Справедливый и Беспощадный, Всезнающий и Всемогущий, яви печать своей дщери.
В пределах мэнора мне нет нужды искать отголоски Хаоса, потому что дом наполнен ими. Каждый поток воздуха, слабый или сильный, теплый или почти ледяной, летящий по лабиринту коридоров, несет в себе дыхание Заклинательницы. Каждый камень стен отмечен взглядом Сэйдисс. Каждый миг существования слуги подчинен воле повелительницы.
Сари смотрит, как завороженная, даже моргать забывает. Смотрит на вспухающие под кожей дорожки ручейков. Смотрит на алые капли, сочащиеся через разрывы в коже. Смотрит на ослепительно белое сияние печати, не отводя глаз, в которых к восторгу чуда медленно, но верно примешивается ужас…
А потом, как только последний огонек гаснет, и швы рубцов плотно стягивают раны, девчонка не может удержаться и касается ладошкой моей груди. На краткий миг.
– Горячо!
– Конечно: кровь и должна быть горячей.
– Ты… – она медлит с очередным вопросом, позволяя мне одеться. – Значит, мне не приснилось?
– Что именно?
– Знак, пылающий перед глазами и внутри меня. Я думала, это только сон.
Сари все же запомнила происходившее в «бессоннице»? Плохо. А может, хорошо. Но теперь она потребует объяснений. Наверняка.
– Нет, не сон. Это…
– Печать Заклинателя Хаоса. Я знаю.
Зеленые глаза вдруг становятся не по-детски серьезными, и у меня вырывается удивленное:
– Откуда?
– Мне… рассказывали. Учитель. Но я не думала, что когда-нибудь увижу… Я считала, такое с людьми больше не делают. Скажи, почему ты носишь в себе печать? Когда ее нанесли?
А девчонка не проста. Учитель рассказывал? Интересно, чему еще он научил свою подопечную.
– Мое тело родилось с ней.
– Но это означает…
– Моя матушка отмечена печатью. Поэтому нам не нужны браслеты, чтобы получить покровительство мэнора. Мы и так его части.
– Части? Но это же… Это… самое настоящее рабство!
Рабство? Да, в какой-то мере. Но входя во владения повелительницы, мы получаем больше, чем отдаем. Что можно взять у нас, кроме наших жизней? Только души. Но никто не требует отдавать, не получая достойной платы. Мы просто заключаем своего рода договоренность. И выполняем каждый свои обязательства. Выполняем полностью, без уверток и уловок.
Я смотрю в возмущенные глаза Сари и мягко поясняю:
– Не надо бросать столь тяжкие обвинения, hevary. Кто-то всегда будет хозяином, а кто-то слугой, так устроен мир. Я принял свою судьбу и вполне ею доволен. Другой все равно не предвидится, так зачем же ненавидеть то, что есть?
– Хочешь сказать, что… любишь свои оковы?
Почему она так рассердилась?
– Разве это оковы? Я вполне свободен. У меня есть дом, служба, семья.
– Но ты не можешь отсюда уехать, верно?
Может, мне тоже стоит начинать сердиться?
– Почему это? Могу. Только зачем? Мне нравится Нэйвос.
– Или он нравится твоей… повелительнице? Ей удобнее, чтобы ты был здесь, да?
– Hevary, я вынужден прекратить разговор, даже если нарушу этим обязанности хозяина. Некоторые вещи существуют только для меня и моей повелительницы, и нет никакого смысла обсуждать их с кем-то еще.
Встаю и направляюсь к выходу. Спиной чувствую тяжелый недовольный взгляд Сари, но как бы меня не расстраивало негодование девчонки, не могу ей помочь. Ничем…

– Вы желаете, чтобы я отправился в Нэйвос? 
– Тэллор, Вам не к лицу эта угрюмая покорность.  
Она, как всегда, спокойна, почти бесстрастна. На безупречно очерченных губах присутствует лишь вежливая улыбка, не означающая ровным счетом ничего. Даже того, что могло бы хоть чуть-чуть согреть мое сердце. Даже того, что меня рады видеть. Я чувствую это в песне дома, в звоне сквозняков, натянутых, как струны, во всем, кроме… Сэйдисс, чей контур замкнут намертво. С начала времен. 
И все же, до каких пор она будет напоминать мне то, что хочется забыть навсегда?! 
– Волей Хаоса я больше не ношу это имя. 
Лазурно-голубые глаза жемчужинами прячутся в раковинах смеженных век. 
– Есть еще и моя воля. 
Слова не падают к ее ногам, а подхватываются потоком воздуха, летят в мою сторону и шершавыми кошачьими языками касаются груди, без труда проникая сквозь одежду. Касаются, тревожа дремоту печати, покоящейся в глубинах тела. Моего тела? Да, теперь уже полностью моего. И не остается ничего иного, как склонить голову, признавая чужую власть. 
– Да, повелительница. 
– Вы можете оставаться здесь, сколько пожелаете, но… Вы же просили свободы, почему не хотите ее принять? 
Разве это свобода – каждую минуту чувствовать спящего внутри зверя? И знать, что он может проснуться, если того пожелает Заклинательница. Или я сам. Но упрекать… Не могу. Даже если на мгновение допустить в сознание невероятную мысль о том, что Сэйдисс хотела бы избавить меня от печати, все равно это невозможно. Любые попытки борьбы заранее обречены на неудачу. Особенно в моем случае. 
– Вы гоните меня? 
– Я хочу, чтобы Вы жили, как угодно Вам, а не мне. Но поскольку Вы не знаете, чего хотите, пока решать буду я. Вы отправитесь в Нэйвос. 
– Да, повелительница. Но зачем? 
– Вы поступите в Академию, пройдете обучение и сможете найти себе занятие по способностям. Чтобы жить, нужно питаться. Чтобы питаться, нужно получать пищу. Чтобы получать пищу, нужно либо самому ее растить или добывать, либо покупать. Чтобы покупать, нужны деньги. Надеюсь, дальше цепочку продолжите сами? Красть Вы не способны, поэтому остается единственный путь – зарабатывать. Но без умений и навыков на что Вы годны? 
– Я понял. 
– Хотелось бы верить. 
Она достает из ящика стола папку с бумагами. 
– Мне принадлежит один из мэноров в северной столице. Тихое, уютное место, границ которого не сможет переступить неугодный Вам человек. 
Заманчиво. Но мне мало услышанного: 
– Только человек? 
Золотистые ресницы насмешливо вздрагивают. 
– Не думаете же Вы, что я закрою себе проход в собственные владения? 
– Не думаю. Но кроме Вас есть еще и другие. Как насчет них? 
– Келлос запечатан моим именем. Если кто-то наберется смелости пойти против меня, что ж… Я буду ждать. 
Да, она-то будет ждать и даст отпор, а что делать мне? Пока дерутся сильные, слабым лучше стоять в сторонке, но я могу не успеть отбежать в сторону от места сражения. И все же… Это щедрый дар. 
– Благодарю, повелительница. 
– Я делаю это не ради Вас. 
– Знаю. 
– Но я хочу… – Лазурь взгляда обжигает меня. – Я хочу, чтобы Вы получили свою часть выгоды. Непременно. Обещаете? 
– Да, повелительница. Обещаю… 

***

Отправляя письмо Сари, я получил и весточку от матери: прибытия семейки надлежало ожидать в первый день отдохновения на наступившей ювеке, вместе с рассветом, который, к моему счастью, наступал достаточно поздно, чтобы успеть выспаться. Странновато, что они решили приехать так рано, еще за ювеку до Зимника, впрочем… Может, и уедут раньше? И тогда у меня будет возможность отоспаться и отдохнуть от треволнений прошедшего месяца. Ох, хорошо бы!
Но благая весть несла вместе с собой и необходимость завершить все дела до приезда родственников, чем я и занялся, спешно дорисовывая карту и собирая в единое целое свои записи и труды тойменов. Описание средоточения Кенесали не стало исключением среди прочих, уже сделанных нами: много общих слов, непременное восхваление мудрости императора, даровавшего нам шанс получить деньги, подробнейший перечень всех свойств Потока в пределах городка и список управ и прочих лавок, в которых находят применение taites – вот и все, что от нас требуется. Точнее, требовалось изначально. Но теперь… Теперь понимаю: средоточение куда важнее, чем кажется.
Наверное, если бы я сам не стал свидетелем опытов с Потоком, в моей голове никогда не возникли бы подобные мысли. Собственно, до сих пор не могу объяснить, что дернуло меня за язык и помогло избавиться от дурного влияния магички. Ни в одном трактате не упоминалось о том, что неосознанные чувства и мысли способны влиять на результат действий материального тела, поскольку первые есть проявления облика духовного, а вторые – облика телесного, и только прямая зависимость между ними обеспечивает связь. Хотя, если задуматься… 
Когда мы что-то делаем в дурном настроении, у нас обычно ничего не получается или же получается не так, как могло бы. Скажем, живописец, если его гложут печальные переживания, даже работая над чужим портретом, отразит в нем себя, свои горести. У швеи стежки будут ложиться косо, а нитки – путаться и рваться. Кухарка испортит самое простое блюдо, которое могла бы приготовить и с закрытыми глазами. И так – в любом деле, не говоря уже об отношениях: сколько раз сам ссорился с друзьями и совершенно незнакомыми людьми только потому, что на душе было тошно. Почему же магик, извлекая из Потока «капли», не может привносить в работу частичку себя? Привносит, и еще как! А Поток очень чутко «слушает» его мысли и… поступает в соответствии с ними и своим пониманием. Потому что живой. Потому что не любит, когда его обкрадывают. Если же просить, он становится щедрее обычного и, возможно, восстанавливается быстрее. Да, скорее всего, так и есть. Но меня сейчас занимает нечто другое.
Природное разделение Потока. Как оно возникло? Что послужило причиной возникновения «островка» на реке? Насколько знаю, это очень редкое явление, и все места с подобными волнорезами известны наперечет. Кроме кенесальского. Магики промахнулись? Прошли мимо? Или разделение возникло уже после того, как возник город? Но если так… Что или кто его создал? Управление Потоком доступно далеко не каждому магу в мире, а те, кто умеет это делать, согласились не вмешиваться в природные течения. И держат слово.
Помимо сугубо магических выгод, разделение Потока, как и в случае Кенесали, может привести к неприятным последствиям. После того, как я убедился в прямой связи неосознанных мыслей магика, извлекающего taites, и волны восстановления, впору начинать пугаться. Да-да, именно ругаться! Положим, искусственных волнорезов создано не будет, но они и не нужны: довольно отправить по совершенно прямому руслу какую-либо мысль, и те люди, которые окажутся на пути Потока, впитают ее в себя. Мысль. Чувство. Приказ, предназначенный к исполнению. Если магик будет действовать осознанно, сила внушения увеличится. И при этом – никаких свидетельств подавления чужой воли! Может, сам брат-чародей и сможет понять, что к чему, но даже полуодаренный, не то, что обычный человек, останется в неведении. Живя под управлением извне. Ведь так можно… Захватить власть без лишних усилий. Главное, поместить необходимую тебе персону в русло Потока. И все! Хаос, Вечный и Нетленный… Остается лишь молиться, чтобы никто не пришел к моим выводам. Может, и не придет: у кого еще есть шанс столкнуться с бесцельной воровкой, унылой магичкой и разделенным Потоком? Ни у кого. Наверное. Может быть.

Нить двенадцатая.

Открывая дверь,
Не спеши заходить внутрь:
Вдруг там новый мир?

Сдав завершенное описание с рук на руки Гоиру, счастливо отправившемуся на встречу с управительницей города, можно было считать себя совершенно свободным человеком. Но проводить весь день дома, бок о бок с Сари, которая провожала меня долгими взглядами, полными жалости, было невыносимо, и я, прихватив с собой черновики карты, поехал в Кенесали, чтобы поточнее отметить на карте место и размеры «волнореза». М-да, «поехал» – сильно сказано: проторчал битых полтора часа, пока набралось достаточно желающих посетить глиняный городок, потому что наемный возница не желал катать меня одного, а оплачивать все места в карете я не собирался. Ну ничего, добрался, правда, потратил еще некоторое время, отогреваясь в местном трактире горячим вином и прикидывая, смогу ли вернуться пешком, чтобы время и деньги остались при мне. По внимательному рассуждению было решено не дожидаться обратного экипажа: дорога расчищена сносно, а на дворе хоть и стоит морозец, но именно того свойства, которое скрепляет снег, а не обжигает нос и пальцы. Как только решение о дальнейших перемещениях принято, можно и за работу браться, не так ли?
Протяженность и форму русла я отметил не слишком точно, потому что никто не позволил бы мне шастать по чужим домам и садам. Впрочем, даже полученные сведения заставляли задуматься. Кенесальский Поток проходил вдоль реки, почти точно повторяя своими границами очертания береговой линии. Конечно, границы – понятие условное, их определяют только по уровню Силы: считается, что можно говорить о краях русла, если на протяжении нескольких футов уровень наполнения плавно снижается с наибольшей величины до ее четверти, но никак иначе. Я пренебрег этим непременным условием и отмечал изменение уровня только на пятую часть. Конечно, мой наставник пришел бы в ужас и объявил бы мои действия вопиющей безграмотностью, но у меня есть существенное преимущество: несколько встреч с Потоком вживую научили меня извлекать из теории и принимать к сведению только те знания, которые подтверждаются практикой. Откроется что-то новое? Чудно! Я рассмотрю и его. Но до тех пор позвольте не забивать голову лишней чепухой.
Волнорез находился в том месте, где располагался рынок, и ничто не могло помешать исходить сей участок вдоль и поперек (заодно прикупил немного крупы и мороженых яблок), но ответа на свой вопрос я так и не получил: на клочке земли, в пределах которой существует редчайшее явление, не было ничего странного или загадочного. На земле. А под ней? Браться за лопату? Вот еще! У меня есть инструмент получше, но сначала… нужно привести его в боевую готовность.
Варита была по-прежнему рада меня видеть и на просьбу воспользоваться одной из ее комнат для моих занятий, ответила согласием. Более того, с интересом посмотрела, для чего нужны «капли», которые она постоянно извлекает из Потока. Медная пластинка под новое «зеркальце» была у меня припасена (я вообще много чего таскаю с собой в сумке), все прочее – тоже, оставался сущий пустяк: составить заклинание. Но что оно должно делать, кто бы мне объяснил?
Показать несоответствие, как в случае духа и тела? Почему бы и нет. Вот только между чем и чем? Что может прятаться в недрах? Святилище забытого божка или демона? Старинный клад? Последствия неудачного магического опыта? Как все это вплести в бусы чар? Есть, над чем поломать голову.
Несоответствие. Если имеется земля, то любое постороннее присутствие в ней будет таковым несоответствием. К примеру, подземная пещера. Как ее описать? Наличием довольно большого количества воздуха, не смешанного ни с чем. Но клад, разумеется, не может похвастать таким свойством, поэтому нужно вводить условие границ, и строгих, как у сундука. Последствия магии, особенно неудачной, как правило, отличаются подвижностью и непоседливостью, значит, придется добавлять и описание переменчивости. Но все это лишь строгая проза, а чтобы заклинание заработало так, как необходимо, в него должна быть введена главная цель. Что мне нужно? Найти источник беспокойства.

Белый панцирь льда
Будет пробит по весне
Клинками ростков.

Да, пожалуй. Но что я увижу в своем «зеркальце»?
Тени и всполохи разных оттенков и очертаний, не более. Но что они будут означать?
Воздух? Имеется. Границы? В наличии. Переменчивость? Присутствует. Но как, аглис меня задери, сложить их воедино?
Отчаявшись понять, я начал обходить место «волнореза» вокруг. Рыночные торговки, видя меня уже не в первый раз за день, начали немного волноваться: явился какой-то нездешний парень, бродит туда и обратно, что-то бормочет себе под нос, крутит в пальцах странную штуку, в лавки за покупками не заходит, в разговоры не вступает – подозрительно! Я и сам чувствовал, что пора уходить, когда… Наткнулся на устье.
Да, оно выглядело именно так: небольшой промежуток, на котором «зеркальце» показывало мне то же самое, что и в границах «волнореза». Пять шагов в ширину, не больше. Словно ручеек, впадающий в озерцо. Но ведь он должен откуда-то течь? И я пошел вверх по течению. Прямиком к дому магички. Правда, ручеек не заканчивался прямо под обиталищем Вариты, и пришлось пройти еще несколько сотен шагов – сначала по набережной, а потом и по насту заснеженного луга прежде, чем сияние «зеркальца» стало уменьшаться. Я вернулся немного назад, туда, где мое заклинание еще ярко свидетельствовало о наличии ручейка и присел на корточки.
– Вы что-то потеряли?
Магичка, когда увидела мое возвращение из окна, наверное, не смогла усидеть дома: любопытство замучало.
– Да нет, собственно. Я…
Ворошу ладонью снег. Странно… В этом месте он совсем не смерзся. И трава под ним выглядит такой же сочной, как летом. Особенно эти темные листья с лиловым кантом по зубчатому краю.
– А, Вы за юлпой приехали? Так бы сразу и сказали, я бы Вам показала, где она растет!
– Юлпа? Что это?
– Ну, как же! – Варита присела рядом, заботливо отгребая снег в сторону и освобождая все новые и новые листочки. – Очень полезная трава: из ее отваров делают напитки, приносящие бодрость и помогающие побыстрее выздороветь, к примеру, от тяжелой простуды или какой-нибудь другой болезни, которая сильно изматывает. А еще там, где она растет, можно смело искать под землей воду: не ошибешься!
– Искать… воду?
Я вскочил на ноги и бросился по своим следам обратно. Пробежал три десятка шагов, наклонился, копнул ладонью снег. Есть! Еще три десятка. Снова она! И так – по всему лугу, по всей цепочке следов. Оборачиваюсь к догнавшей меня магичке:
– В Вашем саду она растет?
– Конечно, – растерянно подтверждает Варита. – Но немного: только в южной части, потому что хозяин дома велел посадить вместо юлпы цветы. Да и к лучшему: она ведь жжется, как огонь, а у heve Кнедена маленькая дочь… Но Вы, кажется, совсем замерзли? Давайте я угощу вас тэем!
От искренних приглашений не отказываются: я с радостью отправился за магичкой, а пока она хлопотала в кухне, грелся в рабочем кабинете, пытаясь собрать ошалело скачущие в голове мысли в один загон.
Юлпа растет там, где недалеко от поверхности текут подземные воды – это раз.
«Зеркальце» терзало меня мерцанием именно там, где под снегом прятались зелено-лиловые листья – это два.
Для случайности слишком много совпадений – это три. Что получается?
Под домом магички журчит подземная речка. Точнее, ручеек, как я его и обозвал сразу же. Который, разумеется, впадает в небольшой водоем, также подземный. Возможно, его вода отличается какими-то особыми свойствами, которые и вызвали образование «волнореза». Эх, мне бы хоть крохотное предположение, что это могут быть за свойства! Уж такое заклинание сочинил бы… По крайней мере, можно попробовать сделать уточнение, чтобы быть уверенным окончательно.
Я поставил сумку на стол и начал в ней рыться в поисках всего необходимого. Гы-гы-гы. А необходимого-то и нет: понадобятся еще несколько Louh, а они как раз закончились. И нитей хватит только на две трети цепочки, потому что с предыдущим заклинанием я возился не слишком внимательно и в результате наделал лишних узелков. М-да, незадача. Или все же попробовать? С нитями постараюсь быть бережливым, а «капель» попрошу у Вариты…
Нет, не попрошу: чаше с водой стоит на треножнике, а это означает, что совсем недавно магичка проводила извлечение . Негоже заставлять ее работать снова.
Тяжело вздохнув, укладываю все свое полумагическое хозяйство обратно в сумку, последним следует «зеркальце», которое… Подмигивает. Да, именно подмигивает: по полированной поверхности пробегает один и тот же всполох, похожий на те, что присутствовали на всем пути моего следования, но окрашенный чуточку иначе в части… Переменчивости. Более яркий зигзаг с почти четкими краями. Такое впечатление, что источник беспокойства находится совсем рядом со мной. Прямо здесь, в комнате. Но что он из себя представляет?
Чувствуя себя окончательным идиотом, обхожу комнату по кругу, пялясь в «зеркальце». Мерцание не претерпевает изменений. Что ж, последний проход: по диагонали, из угла в угол. Если и он ничего не покажет… Брошу все это. На сегодня. Наверное. Может быть.
Да, но как мне осуществить свое намерение, если прямо на дороге стоит клятый треножник? Ладно, обойду, а потом…
Вспышка была настолько яркой, что на несколько мгновений я совершенно ослеп и, как все мы в неожиданной и дурацкой ситуации, дернулся, судорожно взмахнул руками, ища опору, и… Повалился на треножник. Никогда бы не думал, что моего веса хватит, чтобы сбить его на пол, да еще с чашей, наполненной водой, но прибежавшая на шум Варита увидела именно это: как я барахтаюсь в луже, пытаясь освободиться от цепкой хватки завитков кованого железа.
Понадобилось не меньше пяти минут, чтобы мои глаза снова стали видеть, я сам принял вертикальное положение, треножник и чудом уцелевшая чаша (наверное, уцелевшая потому, что я схватился за нее и уберег от близкого знакомства с полом посредством собственного тела) убраны от греха подальше, разлитая вода собрана, а пол насухо вытерт. Хорошо, что под ногами не было ковра: он уж точно был бы попорчен.
Закончив уборку устроенного мной погрома, Варита спросила:
– Что случилось? Вам стало плохо? Может быть, Вы больны?
Хм, последнее вовсе не исключается, но причина в другом.
– Нет, со мной все хорошо, hevary. Лучше скажите: после извлечения  Вы ведь выливаете воду?
Женщина кивнула:
– Конечно. Она больше не годится.
– А куда Вы ее выливаете?
– В сад, на цветник.
На цветник, значит. Эх, тетенька, тетенька… Впрочем, никто не виноват в том, что под Кенесали есть подземные ручейки и озера.
– Скажите, когда Вы приехали в город, Вы ведь не сразу открыли лавку для посетителей?
Магичка начала настораживаться:
– Почему Вы спрашиваете?
– Нам в Академии во время обучения рассказывали, что маг, прибывая на место, пригодное для извлечения , проводит несколько проб, чтобы установить уровень Силы и все такое прочее. Это правда?
– Да, нужно приноровиться. А что Вас так заинтересовало?
– Ничего особенного… Сколько попыток понадобилось Вам?
Варита хлопнула несколько раз ресницами, покраснела и едва слышно ответила:
– Двадцать семь.
Теперь понимаю ее смущение: в самом деле, многовато. И конечно же, все эти разы она добавляла Потоку (а кроме того, и порченой воде) свои унылые переживания, которые становились все злее и злее, пока, наконец, у магички не стало что-то получаться. Вылитая вода просочилась в землю, слилась со струями подземного течения, достигла озерца, в котором окончила свой бег и… Изменила русло Потока. Заставила его разделиться пополам, чтобы… Обойти. Обычно обходят те места, которые либо могут быть опасными, либо когда-то в прошлом были опасны, и память все еще жива. Какую версию принять в кенесальском случае?
Вода, посредством которой проводилось извлечение . Может ли она быть опасной? Никто и никогда не задавался этим вопросом: необходимо подробное и тщательное изучение, а на него у меня нет ни времени, ни сил, ни… желания, в общем-то, тоже нет. Значит, оставим предположение о затаившейся угрозе в покое и рассмотрим второе – о дурной памяти. Точнее, о следах дурных событий.
Поскольку Варита в своих действиях ничем поначалу не отличалась от всех прочих магиков, то бишь, брала силой то, что ей требовалось, а вода используется при извлечении  в том числе и как средство для передачи приказа… Хм. Для того чтобы в точности передать приказ на некоторое расстояние, его сначала нужно распознать и запомнить. Есть! Вода ЗАПОМИНАЕТ. Пусть ненадолго, но все оттенки чувств и неосознанных стремлений, переплетенные с волей магика, остаются в памяти воды. Поток весьма чувствителен к течениям сей прозрачной жидкости: недаром, если в какой-либо местности имеется река, ее струи и струи Силы почти всегда бегут по руслам похожей формы. Значит, встречая на своем пути некоторое количество воды, опустошенной извлечением , Поток находит в ней свидетельство собственных страданий и… Не удивительно, что стремится избежать даже самого малого напоминания о случившемся. Хаос Вечный и Нетленный! Неужели все так просто и управлять Потоками может каждый маг-недоучка?

Вернувшись домой, я дождался Кайрена, чтобы без приветствий и прочих вежливостей сразу задать ему вопрос:
– Ты уже сдавал отчет вьеру?
– Отчет? – Карие глаза непонимающе застыли.
– Ну да, о происшествии в Кенесали. Сдавал?
– Нет.
– Точно?
– У меня пока провалов в памяти не наблюдается, – голос дознавателя прозвучал резче, чем обычно. – Что стряслось?
– Но ты его составил?
Кайрен подобрался, как гончая:
– Мне не нравятся твои вопросы. Чем они вызваны, признавайся!
– Сначала ответь. Очень тебя прошу!
– Я ничего не успел пока составить. Да и когда мне было заниматься отчетом? С этой кутерьмой вокруг принцессы…
– Слава богам!
Обрадованно плюхаюсь на кухонную скамейку. Дознаватель подходит к столу и упирается в него ладонями, нависая над деревянной поверхностью и заодно надо мной.
– В чем дело?
– Не сдавай его.
– Кого?
– Отчет.
– Ну знаешь! Я, в конце концов, служу в управе и попросту не могу сказать вьеру: мол, простите великодушно, но ничего от меня не получите.
– Я не говорил «ничего». Напиши… что хочешь. Хоть о временном помешательстве девицы. Хоть о том, что на нее губительно действует парное молоко, которое она наверняка пьет, и довольно часто. Пиши, что пожелаешь, только… Не вспоминай о Варите и моих словах. Ладно?
– Это еще почему?
И что мне делать? Кайрен заучил все детали произошедших событий наизусть, не пропуская ни единого словечка: заставить его забыть – невозможно. Почти. Но я не хочу ни просить о помощи, ни вмешиваться в чужую волю самому. А раз так, придется рискнуть и объяснить ВСЁ в надежде, что дознаватель останется верным самому себе и своему долгу сохранения безопасности Империи.
Я выдохнул, снова глубоко вдохнул и предложил:
– Присядь.
– Я-то присяду! – Грозно пообещал Кайрен, обосновываясь напротив меня. – Но пока не услышу внятных объяснений, с места не встану. И ты – тоже!
– Хорошо, хорошо, объяснения будут. Только прошу: ни одно из них не должно покинуть пределы этого дома. Ни одна душа не должна узнать то, о чем я расскажу. Ты можешь выполнить такое условие? Подумай хорошенько!
Дознаватель сузил глаза, поглядывая то на меня, то на собственные пальцы, поглаживающие испещренную ножевыми порезами столешницу. Он и правда думал, может быть, серьезнее, чем когда-либо раньше. Но победил не здравый рассудок, а азарт, жажда познания нового. Впрочем, я не сомневался в таком исходе, ожидал и немного побаивался его: любопытство, при всей своей пользе, способно принести и великие беды. Парень выбирал между спокойствием неведения и лихорадкой открытий. И о совершенном выборе я узнал за вдох до того, как услышал утвердительный ответ. Узнал по блеску глаз, выдававшему трепет сердца. Такой же, как и в моей груди, потому что если Кайрен жаждал узнать, то я жаждал рассказать. Хоть кому-нибудь. Пока ставшее понятным чудо не сожгло меня изнутри.
– Ты хоть чуть-чуть знаком с теорией Потоков?
– С твоих слов, – невольно улыбнулся Кайрен.
– Ну, это, несомненно, лучше, чем ничего! Можешь считать, повезло: не буду мучить тебя лишними знаниями. Так вот, не секрет, что заклинания магиков могут, не теряя своей силы и значения, перемещаться с одного места на другое в течении Потока, как плот – по реке. Собственно, они вовсю пользовались бы этим свойством, но, к счастью, не могут. По очень простой причине: Поток течет туда, куда угодно ему, а не магику, следовательно, не принесет заклинание в нужное место или к нужному человеку либо предмету. Понятно?
– Что тут непонятного? – Пожал плечами дознаватель. – Это как лес сплавлять: у одной пристани бревна в воду спустил, у другой поймал. Но через берега они прыгать не будут!
– Именно. Строго определенный маршрут движения, а это не слишком удобно, верно? Особенно, когда нужно точно определять место воздействия заклинаний… Так вот, возможности магиков орудовать на большом удалении сильно ограничиваются, и это замечательно. Но, увы, сегодня выяснилось, что и к этому замку имеется ключ.
– Какой же? Не хочешь ли ты сказать…
– Можно менять русло Потока.
– То есть?
– По своему желанию его можно повернуть, куда угодно. И я знаю один простой способ, как это сделать. Очень простой и не требующий особенных затрат. Вообще ничего, кроме отходных остатков от извлечений  не требующий. И доступный к исполнению любым магиком. ЛЮБЫМ, понимаешь? Даже самым слабеньким.
Кайрен сделал правильный вывод:
– Значит, магик может, если захочет, соорудить заклинание и отправить его аглис знает, на какое расстояние? И оно обязательно доберется до места?
– Обязательно. Правда, чтобы проложить нужное русло, все же придется немного потрудиться, но это вовсе не невозможно, как считалось ранее. И останется совершенно незаметным. Надо всего лишь…
– Нет. Не рассказывай, – оборвал меня дознаватель. – Не хочу знать большего: довольно и того, что ты уже наговорил.
Понимаю. Это не страх, ни в коем разе. Это осторожность. В отличие от меня Кайрен слабо знает теорию и практику магической механики и искренне уверен, что любые сведения можно вытянуть из любого человека. На самом деле все не совсем так, но… Именно искренняя вера и губит нас: пока мы сомневаемся, остается выход из тупика, но как только уверуем в собственную гибель, ничто уже не сможет нас спасти.
– Извини. Мне надо было… с кем-то поделиться.
– Да уж… – Дознаватель ожесточенно тер виски. – Из твоих слов следует, что безопасность Империи находится под угрозой. Если любая оборона может быть прорвана… Мир рухнет.
– Угу. Но все еще хуже.
– Еще?! – Карие глаза округлились. – Куда уж хуже-то!
– Заклинания это полбеды. В конце концов, чтобы их творить, необходимы знания и умения, потому что посылать по Потоку простенький приворот бессмысленно… – По мере того, как я доверял мысли словам, сам начинал понимать свои ошибки. – Или не бессмысленно: достаточно приворожить того, кого нужно, и… Ловишь суть?
Кайрен кивнул, но совершенно справедливо возразил:
– Знаешь, для этого вовсе не обязательно колдовать.
– Да, не надо. Но мы подошли к главному. Помнишь, о чем я беседовал с магичкой?
– Конечно, помню. Ты просил ее не думать о плохом во время наведения чар, потому что все мысли переносились как раз в дом той девицы.
– Вот-вот. Переносились. А теперь представь, что магик, совершающий извлечение , будет нарочно думать о чем-то… Пусть не плохом и не хорошем, но о чем-то, необходимым для определенных действий. Скажем, если требуется устроить покушение на важного человека, его достаточно поставить в Поток, а магику – даже удаленному за сотни миль – нужно всего лишь отправить в плавание мысль о том, как хорошо было бы выйти в безлунную полночь на безлюдную улицу или в любое другое удобное для убийства местечко. И никаких следов! Ударило в голову, захотелось, почудилось – но доказательств умысла не будет! Или внушить броситься вниз головой с моста в реку. Или… Да мало ли чего! Но если обычно требовалось оказаться рядом с жертвой, то теперь можно даже не знать, как она выглядит.
Я не стал добавлять, что можно и попросту приказать чужому сердцу остановиться, но уверен, Кайрену не обязательно было разжевывать такие мелочи. Кто из нас дознаватель, в конце концов?
Блондин слушал, не перебивая, и мрачнел с каждым словом все больше и больше. А когда я умолк, запыхавшись от течения мыслей больше, чем от бега, Кайрен встал, принес из шкафа бутылку, плеснул в высокий бокал вина и выпил одним глотком. Потом подумал, покачал головой и снова приложился к вину.
– Ты понимаешь, что из всего этого может получиться?
– Понимаю. И очень жалею об этом: лучше бы не понимал.
– Мне надо кое-что обмозговать.
– Разумеется.
– Но с отчетом ты прав: ТАКОЕ нельзя описывать. Я и не буду. Но все равно придется как-то со всем этим поступить.
– Придется.
Наши взгляды встретились, одинаково обеспокоенные, почти испуганные.
– Надо хорошо подумать.
– Надо. Не будем торопиться?
– Ни в коем разе.
Дознаватель поставил опустевший бокал на стол.
– Вот что… Давай, отложим до конца Зимника? Сейчас в управе и так полно дел.
– Конечно, отложим: ко мне как раз матушка приезжает. А после празднества все и решим, хорошо?
Кайрен тоскливо вздохнул:
– Решим. Если поймем, как.

Нить тринадцатая.

Прошлое пришло
В дом под руку с будущим.
Рад видеть обоих.

Пьюп разбудил меня в положенные семь часов утра, в кромешной темноте и спутанных мыслях. За два прошедших дня ясности в голове не прибавилось, хоть я честно старался увязать все имеющиеся факты в единое целое. Ну не хотели они увязываться, пакостники! Мне все время казалось, будто упускаю нечто важное, причем хорошо мне знакомое, но никак не приходящее на ум, сколько бы ни умолял. Нет ничего хуже подобного ощущения: знать, что знаешь, но не помнить. Отвратительно и мучительно. А все почему? Потому что осознание глубин грозящего Империи ужаса заставило испугаться и меня: страх ведь никогда не помогал разумно мыслить, верно? Этот друг хорош, когда решения нужно принимать стремительно, правда, они обычно приносят пользу только в минуты исполнения, а потом причиняют немало вреда, но тут уж следует выбирать: или успеть увернуться от топора сейчас, или чинить порубленную мебель потом. Что важнее? Каждый выбирает для себя, конечно же, но мне почему-то кажется: остаться в живых приятнее, чем жертвовать собой ради благополучия окружения. Наверное. Может быть.
Рассвет я, позевывая и поеживаясь, честно встречал у ворот мэнора. Лучи восходящего солнца, ради разнообразия начавшего сегодня карабкаться на свободный от облаков небосвод, прибыли вместе с дорожной каретой – громоздким сооружением на скрипучих колесах, с маленькими окошками (для сохранения тепла, а не для обзора: нечего по сторонам пялиться!) и огромным сундуком на запятках. Прочие сумки и свертки были привязаны к багажной раме на верху, и их было… много. Странновато. Насколько знаю, матушка никогда не берет с собой попутчиков хотя бы потому, что карета предоставлена милостью Сэйдисс и снабжена весьма полезными заклинаниями, прокладывающими дорогу, а потому легко проходит там, где могут увязнуть даже сани, но посторонним людям вовсе не обязательно об этом знать. Или это все матушкины вещи? Еще того хуже – подарки. Хаос, Вечный и Нетленный, только не это!
Возница остановил лошадей у самых ворот, но спрыгивать с козел, чтобы распахнуть дверцу кареты, не стал. Да собственно, оно и не требовалось: двое мальчишек справились сами.
Они спрыгнули на снег один за другим, похожие, как и положено братьям, но все же разные. Старший – пятнадцатилетний Соден, почти догнавший меня ростом и прочими пропорциями, темноволосый, унаследовавший отцовскую угрюмость и спокойствие, на деле почти всегда оказывающееся показным, потому что шалостей с детства не чурался. Младший – двенадцатилетний Ладар, угловатый и тощий, с рыжиной в темных прядях, непоседливый шутник, плохо пока понимающий разницу между добрым и злым смехом. Оба светлоглазые, светлокожие, с курносыми носами и широкими скулами. Семейная масть, одним словом, не обошедшая и меня, только нос не удался: обзавелся горбинкой, от чего стал казаться массивнее.
Но я ожидал одно, а увидел совсем другое. Вместо того чтобы с дороги закидать снежками меня, карету и все прочее, что окажется в пределах досягаемости, и ускакать в сад по сугробам, братья степенно, с хмурыми от важности лицами, застыли рядом с экипажем. А уж как они выглядели… Что-то небывалое: оба хоть и одеты в любимые толстые пушистые фуфайки, овчинные сапоги и штаны с теплым подбоем, но у каждого на голове шапка, на шее – аккуратно повязанный шарф, а на руках – варежки. Уж что-что, а предмет одежды, призванный защищать от холода ладони, мои братцы презирают всей душой и не имеют обыкновения носить даже в лютые морозы. При этом, как ни странно, никогда не обмораживаются. В отличие от меня. А сейчас и мороза-то почти нет… Что все это значит?
– Парни, а вы случайно домом не ошиблись? Разве мы знакомы?
Соден смерил меня таким взглядом, что захотелось закопаться в ближайший сугроб, а Ладар ухмыльнулся и сообщил, но почему-то шепотом:
– Мы еще на тебя посмотрим, когда узнаешь, что к чему.
– Что? К чему?
Но дальнейших объяснений не последовало, потому что в дверце кареты появилась хрупкая, даже несмотря на просторную шубку и ворох выглядывающих из-под нее юбок, женщина, которая шутливо запричитала:
– Где ж мой старший мальчик запропастился? Совсем меня видеть не желает?
– Как можно!
Я опустил подножку и помог матушке спуститься на утоптанный снег, чтобы быть сразу же задушенным в объятиях. А когда мне все же позволили вздохнуть свободно, поступило новое требование:
– Уж и гостье помоги, сделай милость!
– Гостье?
Матушка радостно улыбнулась и позвала:
– Ливин, милая, не смущайся, иди к нам!
Ливин? Где-то я уже слышал это имя. Очень давно. Но его обладательница не показалась мне знакомой.
Шубка с суконным верхом, подбитая мехом, плотно обтягивающая талию и то, что повыше. Юбки, которые, если присмотреться, приобретают свою пышность именно на бедрах, а не ближе к лодыжкам. Пуховый платок, как и у матушки, скрывает все, кроме личика – раскрасневшегося от холода, довольно миловидного, но совсем не яркого. Селянка, приехавшая в город и потому нарядившаяся в лучшее, что у нее было: именно такие мысли посетили меня в первый момент. А второго не было, потому что, опершись на предложенную мной руку, девица шагнула слишком широко (наверное, не имела привычки выходить из кареты), разумеется, пропустила подножку мимо и… упала на меня. Я, признаться, и в подходящем настроении не способен таскать женщин на руках, а сейчас, растерянный, можно сказать, ошарашенный, и вовсе не устоял, сделал несколько шагов назад и рухнул спиной в сугроб, на высоту и глубину которого не поскупились нанятые Галексом метельщики.
Прошла целая минута прежде, чем я понял всю напрасность ожидания здравых поступков от незваной гостьи и предложил:
– Может, подниметесь? Мне, право, не слишком уютно лежать на снегу.
Глаза, светлые настолько, что в них едва различался зеленый цвет, мигнули. Вдох, второй, третий, и девица все же поняла, что от нее требуется. Зарделась еще больше, судорожно опираясь об меня, поднялась на ноги и, смущенно потупив взор, замерла рядом с сугробом. Следом вылез я, вместе со снегом, забившимся в каждую щель: за шиворот, в рукава, в сапоги и, кажется, даже в штаны, хотя последнее казалось совсем уж невозможным.
Братцы пытались сохранить на лицах все те же благочинные выражения, но их рты все шире и шире расплывались в дурацких улыбках. Чтобы предотвратить взрыв смеха, я показал обоим родственничкам кулак, сопроводив его самым грозным взглядом, на который был способен. Помогло мало: Соден и Ладар прижали к губам варежки и начали хрюкать в них. Тем временем матушка хлопотала вокруг гостьи:
– Не ушиблась, милая? Да как же ты так неосторожно?
Девица невнятно лепетала что-то вроде: «не волнуйтесь» и «все хорошо», отчаянно пытаясь то ли что-то разглядеть на моем лице, то ли вообще не смотреть в мою сторону. Честно говоря, даже стало ее жалко: окосеет же, если так будет продолжаться, поэтому я предложил женщинам идти в дом греться, а сам, с помощью возницы и при содействии мальчишек, принялся разбирать багаж.
Конечно, было бы проще подогнать карету прямо к крыльцу, но аллея должным образом расчищена не была, а лишний раз бряцать заклинаниями перед соседями мне не хотелось. Тем более что именно эти заклинания имели мало общего со всем известной магией. Поэтому пожитки сначала были выгружены на снег, а потом мы, закрыв ворота и отпустив возницу восвояси, принялись перетаскивать сумки и тюки в дом. Но сначала я строго спросил Содена:
– Что это значит?
– А? – Нахал прикинулся, что не понимает моих слов, и, надо сказать, ему это весьма удалось.
– Кто эта девица?
– Какая девица?
– Я с тобой разговариваю, а не со столбом! Изволь отвечать!
– А ты матушку спроси, – довольно улыбаясь, посоветовал братец.
– Я спрошу. Я все у всех спрошу! Кто она?!
– Да не ори ты, – сморщил нос Ладар, пытающийся выбрать среди всех тюков сумку полегче. – Невеста твоя. Можно сказать, почти жена.
– Какая, к аглису, жена?
– Обыкновенная. Или ты на женщин не смотришь?
Маленький стервец! Не рановато ли ему об этом рассуждать?
– Куда я смотрю, не твое дело! Это не имеет никакого значения!
Соден кивнул:
– Конечно, не имеет. Ты только ублажи матушку – женись, а там можешь делать все, что хочешь.
– Почему я должен жениться?!
– Потому что все женятся, – терпеливо пояснил старший из моих братцев.
– Я не собираюсь!
– А тебе и не надо, – хмыкнул Ладар. – Тебя уже собрали.
– Да какого…
– Эй, эй! Ты куда? А сумки кто таскать будет? – Завопили оба, когда я сделал попытку отправиться на поединок с собственной матерью. Пришлось остаться и заняться переноской, которая поглотила все силы, отпущенные на негодование, так что по возвращении в дом мне уже не хотелось кричать. Мне вообще ничего не хотелось.

***

– Матушка, мне нужно с вами поговорить.
– Конечно, поговори, малыш!
Малыш. Двадцать пять лет и все «малыш». Сама годится мне не в матери, а в старшие сестры, потому что родила в шестнадцать, а как считала меня маленьким, так и продолжает считать. Наверное, до самой смерти так будет. Но вот плохо ли это, быть окруженным заботой? Скорее, хорошо. Наверное. Может быть.
Она расстегнула шубу, скинула на плечи платок – на кухне тепло. И главное, пусто: мальчишки обживают свою любимую угловую комнату, гостья разбирает вещи в той, что справа от моей. В маминой. И у нас есть несколько минут для беседы.
Hevary Каула никогда не была красавицей, по мнению соседей. Невысокого роста, тоненькая, с виду болезненная, она на деле оказалась достаточно выносливой, чтобы родить и вырастить трех здоровых сыновей. Правда, немалую роль в этом сыграл и ее муж, которого выбирала для своей служанки сама повелительница: дабы избежать плохого потомства. А молоденькая девчонка, ни разу до того не влюблявшаяся, как увидела сурового солдата, так и не захотела другого. Была ли между ними любовь? Кто знает. Матушка никогда не говорила о своих чувствах, но я слышал, как она рыдала на похоронах и после. Глухо, низко, как воют звери. Именно тогда я первый раз подумал, что можно не знать красивых слов, которыми воспевают любовь, но это не способно помешать любить.
Я заглянул в теплую зелень глаз, чуть подернутую пеплом грусти.
– Матушка, скажите только одно: зачем?
Каула выдернула шпильки, распустила темно-русую косу, ловко переплела ее, перекинула на спину и только потом ответила:
– Тебе пора думать о детях.
– Скорее, Вам захотелось понянчиться с внуками… Угадал?
Матушка счастливо улыбнулась:
– Ой, ты даже не можешь представить, как мне этого хочется! И чтоб все были такие умненькие и хорошенькие, как ты. А уж я бы их нянчила… Ни минутки без присмотра не оставляла бы.
– Подождите немножко. Вон, Соден уже совсем взрослый: еще годик-два, и приведет в дом жену, а уж она Вам и нарожает… Сколько хотите. И умненьких, и хорошеньких.
– Я знаю, малыш.
Мамины ладони, горячие и гладкие легли мне на щеки.
– Я знаю. Но я не хочу, чтобы тебе было одиноко.
– Мне вовсе не одиноко.
– Но я же вижу, какой ты грустный!
– И когда только успеваете увидеть?
– А матери много времени не нужно, – укорила меня Каула. – Мать всегда видит, когда с ее ребенком неладно.
Видит ли? Ох, сомневаюсь. Она же сама, когда случилось непоправимое, даже бровью не повела, ни единого вопроса не задала… Неужели, притворялась? Но я бы почувствовал все: и тревогу, и сомнения, и страх. Только ничего не было. Ничего. Кроме любви и заботы.
– Со мной все ладно, матушка! Совсем не обязательно привозить аглис знает, кого, и пытаться подсунуть мне в качестве невесты!
Каула прикрыла глаза и качнула головой.
– Кто-то из проказников наболтал?
– О чем?
– О невесте.
– Какая разница? Вы же привезли эту девицу, чтобы меня на ней женить. Или… нет? – Добавил я, видя появившуюся на губах матушки грустную улыбку. – Хотите сказать…
– Никто не заставляет тебя жениться, малыш. Я бы никогда не осмелилась. Ты только внуков мне подари!
Докатились. Да она вообще понимает, что творит? Собирается подложить под меня девицу, чтобы я ее обрюхатил? Хаос, Вечный и Нетленный! А сама девица ни голоса, ни собственных желаний не имеет? Что за дичь?!
– Матушка, Ваши старания меня несколько…
Но пока я выбирал более-менее пристойное слово для выражения своих чувств, пришла она. Хм… наложница. Будущая. Или вообще никогдашняя.
Без теплой одежды формы девицы несколько потеряли в объемах, но зато разница между ними стала куда заметнее, хотя талия все же была не по-городскому плотной и сильной, а такой, как и полагается для селянки. Да и прочее… Высокая грудь, крупные бедра – все при всем. И платье без вычурных вышивок и ленточек только подчеркивает плавность и надежность линий. Матушка выбирала тщательно, ничего не скажешь! Светло-русые волосы гладко зачесаны и заплетены в толстую косу. Личико отогрелось и стало бледным, зато на нем проступили веснушки – две полянки по обе стороны от переносицы. Четче обозначился довольно крупный рот с приятно-пухлыми губами. Помнится, по уверениям Локки, именно такие губы способны доставить мужчине… О чем я только думаю? Стоит, пожалуй, самому себе отвесить пинка, и посильнее!
Нет, она миленькая, спору нет. Но не более. Воспылать к ней страстью с первого взгляда, пожалуй, невозможно. Да и со второго не получится. Наверное. Может быть.
– Правда, у меня красивый сын? А умный какой! Такого второго ни в Энхейме не сыщется, ни по всей округе!
О, это матушка начала расхваливать товар. Чувствую себя жеребцом на рынке. Красивый, как же! Мокрый, растрепанный и злой. А насчет ума… Был бы умным, давно бы убедил собственную мать не вмешиваться в мои дела.
– Ну же, Ливин, ты только взгляни!
Взглянула. Глаза – как плошки с водой, только без дна, потому как ничего не выражают. Местная дурочка, что ли? Вот подвезло… Надо бы намекнуть матушке, что если хочет хороших внуков, то одного меня будет маловато: и жена нужна соответствующая.
– Красивый, правда?
Ну зачем терзать девицу? Она и так не знает, куда посмотреть, что сказать и что сделать. Не люблю насилие, особенно такое, порожденное избытком заботы. Вот только о чем матушка заботится больше: о моем счастье или о своем будущем в окружении внуков? Впрочем, что бы ни было истинной целью, во достижение ее Каула проломится через что угодно. Пойдет по трупам, только бы исполнить заветную мечту. По трупам… Надо спасать девушку.
– Ливин, Вы меня очень обяжете, если зайдете в следующую по коридору за Вашей комнату, вытащите оттуда двух малолетних разбойников и пристроите их к делу: все сумки со съестным стоят в сенях, и нужно разложить что на ледник, что по шкафам, иначе гостинцы будут испорчены. Справитесь?
Зеленые глаза просияли пониманием.
– Как пожелаете, heve.
Или от природы голос тихий, или меня смущается. Но вроде приятный. А впрочем, какая разница? Мне же с ней не песни петь, а… Тьфу! Ну матушка, ну удружила!
– Миленькая, правда?
Ага, теперь терзать будут меня. Но я привычный к родительской опеке, сдюжу.
– Матушка, Вы…
– Она хорошая девушка, малыш.
– Я вижу.
– Она родит тебе крепких и красивых детей.
– Похоже на то.
– Она будет тебе верной и послушной женой.
– Матушка!
Каула шагнула ко мне, обхватила руками, прижала к себе и быстро-быстро зашептала:
– Ты только сразу не отказывайся, хорошо? Она девушка тихая, понятливая, без спросу и слова не скажет… Ну не хочешь жениться, не женись, кто ж принуждает? А только я без внуков скучаю. Мальчики скоро вырастут, Соден хочет, как отец, в солдаты податься, а Ладар ученым хочет быть вроде тебя… Разъедутся, разбегутся, останусь совсем одна, в пустом доме, а так хоть детишки вокруг бегать будут, плакать, смеяться… И я вместе с ними…
Плакать и смеяться. Действительно, больше ничего не остается. За что люблю Каулу, так это за честность: никогда не обманывала. Если чего желает, то непременно скажет. Пусть не сразу, не в первую минуту, но когда замечает укоризненный вопрос в моих глазах, сразу признается во всех грешных своих мыслях.
Хочет внуков? Что ж, похвальное желание. Немногие женщины стремятся стать бабушками, а некоторые бегут от этого всю свою жизнь, напрасно молодясь и сражаясь с неумолимым временем. А что плохого в желании увидеть продление рода своих детей? Ровным счетом ничего. Может быть, не нужно перегибать палку и силой заставлять вступать в супружество, но, честно говоря, не знаю, как бы сам вел себя на месте Каулы. Возможно, был бы еще суровее и непреклоннее: взял бы за ухо, да отвел к алтарю, не спрашивая желания ни у жениха, ни у невесты…
Я и сам не заметил, как обнял женщину в ответ.
– Хорошо, матушка.
– Ты не отказывайся прямо сейчас, Тэйлен, а если надумаешь отказаться, то сначала мне скажи: Ливин – девушка скромная, и так едва решилась сюда приехать.
– Она хоть знает, зачем?
Каула подняла на меня свои лучистые глаза:
– А то не знает! О таком даже говорить не надо: она – молодая женщина, у меня – взрослый сын в городе… Да кто угодно догадается!
– А ее родители… в известность поставлены?
– Сиротка она.
Так. Совсем хорошо. Моя матушка не только заботлива, но и расчетлива не в меру: чтобы не проводить время в дрязгах с родней невесты, присмотрела мне сироту. Даже не знаю, что делать, радоваться маминой предусмотрительности или осудить за жестокость. Привезла девицу, можно сказать, без сопровождения, никто следить не будет, попорчу ее или нет: Каула закроет глаза, а мальчишки если и проболтаются, то уже потом, когда будет поздно. Да и неважно, вернется девица в Энхейм опозоренной или невинной: дворня – люди зоркие, наверняка уже об заклад на наш счет бьются… Мне-то все равно. А может, и нет.
– Матушка…
– Да, малыш?
А взгляд чистый-чистый, счастливый-счастливый!
– Давайте договоримся: я попробую к ней присмотреться за эти дни, а она – ко мне. Если подойдем друг другу, то можно будет и о свадьбе подумать. А если нет… Прости, матушка, но иначе не могу.
Она встала на цыпочки и поцеловала мой лоб.
– Конечно, не можешь. Если бы что другое сказал, я бы сама тебе по щекам нахлестала!
Вот так, понятно? Сначала уверяет, будто я совершенно волен в своих поступках, а потом выясняется, что моя свобода простирается только в одном направлении, угодном матушке и полностью сообразующемся с ее представлениями обо мне. Воистину, материнская любовь – слепое и страшное оружие! Но мы все равно боготворим нежные руки, в которых оно лежит.

***

Кухонного стола хватило на всех – на меня, на матушку, на Ливин и мальчишек, и еще остались места. По крайней мере, для Сари, которая выползла из своей комнаты, разбуженная шумом от прибытия новых гостей дома.
– Д-доброго утра, – выдавила девчонка, увидев на кухне четырех незнакомых людей, из которых трое вели себя совершенно, как дома, и только один, точнее, одна, безжизненно молчала, скромно притулившись почти на самом углу стола.
– Доброго! Помните, я говорил о своей семье? Так вот, познакомьтесь: это моя матушка, Каула, а это мои братья. Того, что постарше, зовут Соден, а младшего – Ладар.
– Рада быть представленной, – растерянно кивнула жиличка, но остроты глаз не утратила. – А эта hevary?
– Ее имя Ливин. Она…
Я замялся, не желая вслух произносить роковое слово, но девица, совершенно неожиданно для меня, вдруг тепло улыбнулась, ответив:
– Мы с матушкой Тэйлена живем по соседству, она и пригласила меня поехать на празднества: я ведь никогда не видела, как Зимник в городе проходит. Наверное, это очень красиво?
– Конечно, красиво! Я, правда, в Нэйвосе совсем недавно, но думаю, он от столицы не отстанет.
Ага, призналась, наконец-то! Значит, меннаска. Остается только надеяться, что ее папа не принадлежит к какому-нибудь воинственному древнему роду и, получив письмо, не поднимет по тревоге тяжелую конницу, чтобы вернуть беглянку домой, по пути разнеся в щепки полгорода.
Я бы и дальше занимался собственными мыслями, но матушка вопросительно посмотрела на девчонку, потом перевела взгляд на меня.
– О, простите… Это Сари, она живет в мэноре на правах гостьи.
– За два лоя в месяц, – не преминула напомнить нахалка, которая, судя по возвращению привычного поведения, полностью поправила здоровье и душевные силы.
– А, так ты, малыш, решил сдавать часть дома для жилья? – Сообразила матушка и тут же выдала коронное: – Я же говорила, что у меня умный сын!
– Малыш? – Сари фыркнула, с трудом удержавшись от смешка.
Я скривился. Хорошо еще, в ход не пошли те прозвища, которыми меня награждали в детстве: вот тогда впору было бы прятаться под столом, но, уверен, румянец просвечивал бы и через дубовые доски. И когда Каула поймет, что при посторонних, какие бы нежные чувства она не питала к своим детям, не нужно выставлять их напоказ? Похоже, никогда.
Разумеется, Сари тут же пригласили разделить завтрак, и девчонка (кто бы сомневался?) охотно согласилась и, несколько минут и лепешек спустя уже весело щебетала наперебой с матушкой, втянув в обсуждение каких-то женских интересов даже Ливин. Братцы вели себя сносно: Ладар, правда, пытался запустить в меня несколько хлебных катышков, но, поймав многообещающий взгляд Каулы, поутих, а вот Соден, в полном соответствии с возрастом, переходным от детства к юности, вдумчиво изучал внешний вид неожиданно оказавшейся в доме сверстницы и, кажется, строил далеко идущие планы. Во всяком случае, когда я наклонился и прошептал ему на ухо: «Даже не думай», мой средний братец вздрогнул всем телом так, будто уже застигнут за преступным делом лишения невинности.
Закончив прием пищи, я настоял на том, чтобы женщины отдохнули с дороги и занялись тем, чем они обычно занимаются, то есть, приводили себя в соответствие посещению города, братцев выпинал проводить разведку в доме, а сам постарался найти успокоение в общении с грязной посудой. Но вволю поплескаться не удалось, потому что Сари, покинувшая было кухню вместе с Ливин и матушкой, вернулась и устроилась на столе, болтая ногами.
– Вас выгнали?
– Нет, я сама ушла: зачем мешать? Пусть осмотрятся, все разложат, обо всем договорятся… Знаешь, они милые.
– Кто?
– Твои родственники.
– Да неужели?
– И ты, в самом деле, их любишь.
– С чего Вы взяли?
Она хихикнула:
– Если бы не любил, то на «малыша» вспылил бы так, что камня на камне не осталось бы… А впрочем, тогда бы тебя «малышом» и не называли.
Я не ответил, топя в тазу очередную тарелку особо зверским образом.
Сари, заметив мое недовольство, попробовала сгладить углы:
– Не переживай, у всех родители такие… Мой отец, к примеру, все время норовит назвать меня лисичкой.
– Потому что у Вас рыжие волосы?
Девчонка осеклась и полминуты таращилась на меня, как на врага. Только потом выдохнула:
– Как… как ты узнал? Ты…
– Прошу простить, но когда я привел Вас обратно в мэнор, Вас нужно было переодеть и…
Хлоп! М-да, маленькая, маленькая, а рука тяжелая: наверное, когда вырастет, такой пощечиной сможет и с ног сбить.
– Ты!..
– Я не покушался на Вашу честь, ни в коем разе. Единственное, позволил себе проверить, не покусились ли на нее…
Новый «хлоп», еще звонче, чем прежде.
– Да как ты посмел?!
– Hevary, успокойтесь, прошу вас! Вашему телу не нанесено никакого ущерба, я всего лишь…
Хорошенького понемножку: я перехватил занесенную руку и вывернул девчонке за спину. Сари взвизгнула, но вырваться не попыталась, видимо, уже попадала в подобные захваты. В таком положении нас и застал Кайрен, вернувшийся с утренней прогулки (или с вечерней, но это не имеет никакого значения: личная жизнь гостей мэнора меня не касается).
– Не слишком ли юную подружку ты себе выбрал? Хотя, у каждого свой вкус, не спорю.
– Я ему вовсе не подружка!
– А чего тогда обжимаетесь в углу?
– Он… он сам меня схватил!
Дознаватель всмотрелся в мое лицо и усмехнулся:
– До пощечины или после?
– Отпусти!
Я разжал пальцы, Сари отскочила в сторону, прижимая к груди ноющее запястье.
– С утра пораньше уже такие страсти… А вы скоры на подъем!
Кайрен откровенно веселился, но ситуация требовала прояснения, и я начал рассказывать:
– Видишь ли, эта девушка сбежала из отцовского дома, чтобы последовать за своим возлюбленным в Нэйвос, а когда пришла на назначенную встречу, оказалась захвачена хозяином дома свиданий. С какой целью, даже не хочу предполагать, но дело не в этом… Мне удалось вытащить ее оттуда, но поскольку она была одурманена сарсой и не могла сама о себе позаботиться, мне, разумеется, пришлось ее переодевать. Заодно я убедился в том, что девушка не пострадала… м-м-м, телесно. Но она почему-то решила, что для этого я делал что-то непотребное, тогда как мне нужно было всего лишь нанизать бусины на пару нитей… Вот и все.
– Ах, она, значит, думала, что ты лазал в…
Дознаватель согнулся в приступе хохота.
– И что смешного? – Возмутилась Сари. – Посмотрела бы я на тебя, когда тебе…
Кайрен всхлипнул и заржал еще громче.
На звуки веселья в кухню заглянула матушка.
– Молодые люди развлекаются? Хорошее дело, хорошее.
– Позвольте заметить, hevary, не Вам проводить границу между молодыми и старыми, – проглотив смех и мигом превратившись в серьезного кавалера, заметил мой жилец. – Не имею удовольствия быть представленным…
– Это моя матушка.
– Такая молодая и красивая женщина – мать взрослого сына? Не верю!
Каула польщенно зарделась, но в этот момент к нашей компании присоединилась Ливин, и глаза Кайрена, что называется, разбежались:
– Да тут hevary, одна другой краше… Позвольте представиться: мое имя Кайрен, я плачу за проживание в этом доме. А Вы…
– Ливин, – она присела в поклоне. – Меня пригласили погостить.
– Вы сестра Тэйлена?
– Нет, я…
Разговор опять брел в ненавистную мне топь, и я поспешил отрезать:
– Просто гостья!
– А чего ты тогда вскинулся? – Подмигнул дознаватель. – Так себя ведешь, будто глаз на нее положил.
– Я ничего ни на кого не клал! И вообще, раз уж все здесь собрались, прибирайтесь сами!
Хорошо, что моя комната совсем рядом с кухней: несколько шагов, и спасительный уют. Мерзавцы… И ведь как нарочно! Ну ладно, Сари, она девчонка, хотя о чем с Ливин шепталась, это еще надо выяснить, но Кайрен-то куда полез? Гостья, сестра, невеста – какая разница?! Незачем так ухмыляться!
Со всей дури бью кулаком по дверному косяку. Получается больно. Не косяку, конечно, а мне, только становится немного легче. Хотя бы от того, что я пока еще чувствую собственное тело.
Осторожный, но настойчивый стук. Приоткрываю дверь и встречаю виноватый карий взгляд.
– Ты это… не сердишься?
– На что?
– Я не хотел дурного сказать, просто… Она миленькая, и если ты, правда, к ней ничего не имеешь, я…
– Хочешь за ней приударить?
Кайрен пожал плечами, улыбаясь одновременно хитро и беззащитно:
– Не откажусь.
– Только смотри: она сирота, так что ничего лишнего себе не позволяй.
– Что-то ты быстро согласился, – теперь в глазах дознавателя сверкнуло подозрение. – Это неспроста!
– И вовсе не быстро! Вообще, делайте, что хотите, только оставьте меня в покое!
Я захлопнул дверь перед его носом и прислонился спиной к стене.
Действительно, быстро. Пугающе быстро. А все потому, что сам испугался. Но вот чего? Вопрос. А еще обрадовался. Возможности избежать предначертанного матушкой будущего. В самом деле, если Кайрен сможет очаровать девицу, я буду избавлен от необходимости что-то делать… С другой стороны, почему-то жалко. Как будто что-то отнимают. Эй, Тэйлен, не слишком ли рано ты почувствовал себя хозяином? Еще лошадку не взнуздал, а уже отдавать не хочешь? Нет, неправда! Я думаю о благополучии Ливин. Наверное. Может быть.

Нить четырнадцатая.

В танце кружатся
Парой клинок и память.
Чей шаг острее?

Остаток первого дня отдохновения прошел в трудах: женщины занимались наведением порядка в доме, мужчины – в составе меня, мальчишек и любезно согласившегося помочь Кайрена – закупали все необходимое для готовки. Впрочем, у дознавателя в том был свой интерес: попробовав солений моей матушки, он безоговорочно признал ее мастерицей (не забыв сказать, что знает теперь, в кого у меня тяга к кухарничанию) и не смог устоять перед соблазном в течение ближайшей ювеки вкушать яства, достойные королевского стола.
День второй ознаменовался походом в город: матушка желала взглянуть, чем торгуют в нэйвосских лавках и прикупить подарков для приятельниц в Энхейме. Собственно, только увидев, с какой прытью Каула направляется в торговые ряды, я понял, почему она так рано приехала. Вовсе не ведомая желанием свести меня с возможной невестой, о нет! Просто моя матушка, как рачительная хозяйка, знает: в самый канун Зимника в городе уже все раскуплено, а если и можно что-то найти, то втридорога, поэтому надежнее приехать за ювеку, когда торговцы только-только завозят товар и еще не знают, какой именно будет пользоваться особым спросом, а потому не слишком заламывают цену.
Ливин, как послушная девочка, повсюду следовала за моей матушкой, увязавшаяся с нами Сари с удовольствием участвовала в постоянных торгах, а поскольку мне не удавалось отлучиться далеко, то все мы – даже младшие братцы – перемещались по рынку довольно-таки сплоченной группой. Единственное, когда справа замаячили оружейные лавки, Соден заныл, пытаясь повиснуть у матушки на плече:
– Можно я схожу посмотреть? Ну можно, ма?
Каула остановилась, минуту подумала, взвешивая все возможности, кивнула (понимая, что Соден ныть не перестанет, а ей самой смотреть на острое железо никогда не было интересно) и милостиво разрешила:
– Сходи, только недолго. Тэйлен, ты, надеюсь, присмотришь за мальчиками? А мы пока своим, девичьим займемся.
– Конечно, матушка. Мы будем ждать у фонтана. Помните, где это?
– Помню, помню! Только не увлекайтесь шибко!
И она, подобрав юбки, направилась туда, где зазывно представляли свой товар южные ткачи, моя жиличка ускорила шаг, чтобы не отстать, а Ливин, не смея поднять взгляд, поспешила за ними.
Как только женщины скрылись в толпе, Соден подмигнул:
– Ловко я тебя спас, а?
– Спасибо.
– Не, «спасиба» мало! – Тут же заявил этот наглец, в благородство которого я собирался было поверить. – Поможешь мне нож выбрать?
– Помогу, куда денусь…

Сколько я его знаю, мой средний брат бредит оружием. Матушка права: Соден унаследовал от отца тягу к военному делу. Правда, пока братец не отличается размахом плеч и прочими качествами, необходимыми для успешного убиения врагов на поле брани, но все еще впереди: израстется, прибавит в весе, вытянется и станет статным и сильным. Наверное. Может быть.
Можно было зайти в первую же попавшуюся лавку, но покупать хлам, негодный даже для нарезки колбасы, не хотелось, как не хотелось тратить лишние деньги за имя и красоту, поэтому мы прошли по оружейному ряду взад и вперед чуть ли не три раза, пока я не решился и не толкнул дверь одной из лавок. Торговец и, по совместительству, кузнец – сухощавый мужчина лет сорока пяти, еще крепкий, но подходящий к той грани жизни, когда пора будет передавать хозяйство в руки наследников, не был мне знаком, да и не мог быть: оружейников не посещаю, потому что изо всех ковыряльников меня интересуют только кухонные ножи, а уж их дома имеется в избытке. Впрочем, осчастливить одного из братьев надо. Хотя бы потому, что в противном случае рискую все следующие дни оставаться исключительно в женском обществе. Не то чтобы это было совсем уж неприятно, но… Когда вас постоянно тыкают мордой в необходимость принятия решения, даже самая прекрасная невеста начнет вызывать стойкое отвращение.
Кстати, о невестах в частности и о женщинах в целом. Если им больше всего на свете нравятся прозрачные и матовые камушки, оправленные в драгоценный металл, то мужчины предпочитают отдавать свою любовь металлу другому, но лавки мастеров золотых дел и оружейников похожи, как две капли воды, ухищрениями по представлению товара. К примеру, темное сукно подложки, поглощающее свет масляных ламп и выгодно подчеркивающее изящные линии клинков – точно так же вам преподнесут футляр с золотым ожерельем или прочими побрякушками. Но лично меня мало занимают и те, и другие, поэтому старания торговца пропали даром: я сразу подошел к прилавку, на котором были разложены охотничьи ножи. Спрашивать Содена, что нравится лично ему, было бессмысленно: после шага через порог лавки серые глаза брата стали отражением всего оружейного богатства. Ладар клинками не увлекался и равнодушно остался стоять у дверей, дожидаясь, пока старшие вдоволь наиграются. Вся тяжесть выбора ложилась на меня и, признаться, я был этим немного горд: всегда приятно сознавать, что тебе доверяют важное дело.
Но какой же нож выбрать? Длиной с ладонь, не больше – на медведя братец все равно не пойдет: матушка не позволит. Рукоять должна быть удобной и хваткой, вот как у этого, с выточенными в темном дереве ямками под пальцы: так и просится в руку… А что, выглядит неплохо. Осталось только проверить, нет ли в нем изъянов.
Я взял приглянувшийся нож с прилавка. Да, в пальцах лежит хорошо, да и сам, похоже, чувствует себя уютно. Лезвие тяжелее рукояти, если метнуть, крутиться в полете не будет, полетит острием вперед. Сталь темная, закаленная, заточена с одной стороны, а во вторую, утолщенную, можно без опаски упираться ладонью. Изгиб лезвия плавный, простой, без изысков и красивостей – то, что надо. Интересно, как он будет звучать?
Стукаю ногтем. Сначала по всей длине лезвия, близко к кромке, потом с другой стороны. Звук меняется со звонкого и сухого на гулкий, тягучий, бархатистый. Хорошая песня. Надежная. Кузнец постарался, вложил в свое творение душу: если кое-где сталь и грешит плохой проковкой, то совсем немного и незначительно.
– Будьте любезны подойти, heve: я выбрал.
Торговец, терпеливо и понятливо стоявший в сторонке все время, в течение которого я выбирал нож, взглянул на мой выбор и одобрительно, но слегка удивленно кивнул:
– Как Вам угодно. Но почему этот, а не соседний? Он более старой ковки, да и сделан понаряднее… Вам ведь в подарок?
Конечно, в подарок! По мне сразу видно, что не воин, а уж торговцу оружием легче легкого это определить. И все же, немножко обидно… Ладно, пусть их. Не уродился, так не уродился.
– Почему не соседний?
Я покрутил в пальцах предложенный нож. Хм, баланс, как таковой, может и получше, но… Удар ногтем. Еще один. Звук глубокий, ничего не скажешь, вот только… Простукиваю всю тупую сторону. Так я и думал. Правильно, что не стал даже в руки брать: незачем зря время тратить.
– Видите ли, любезный, этот нож превосходен почти по всем статьям, кроме… Качества ковки.
– Что Вы, heve! Это работа еще моего отца, а он был лучшим кузнецом Ларии!
– Возможно. Значит, кто-то из подмастерьев оказался невнимательным или ленивым: на второй проковке остались каверны.
Торговец осекся, вытаращил глаза, что было несколько непристойно для его возраста и положения:
– Откуда Вы узнали? Да, я тогда помогал отцу в кузне и не был старателен, как должно, но… Следующая проковка все исправила!
– Исправила? Отчасти, да. Но тень изъяна вошла в песню клинка навсегда. Возможно, он будет верой и правдой служить своему владельцу, но так же точно возможно и то, что в решающий миг нож решит сломаться, потому что вспомнит огрехи своего рождения… Так сколько попросите за этот?
– Три лоя с четвертью, – пролепетал торговец.
– Ножны прилагаются или нужно отдельно покупать?
– П-прилагаются, конечно, прилагаются!
Кажется, он готов всучить мне бесплатно все, что ни попрошу, только бы выставить вон из лавки, пока я не смутил прочих покупателей. Что ж, надо воспользоваться моментом: какую бы безделицу еще попросить? Может, точильный камень? Но пока я раздумывал, за моей спиной раздалось певучее:
– Любопытный способ определять качество клинка.
Он вытек из тени в углу лавки. Да, именно вытек, а не вышел: такой плавности движений я не видел ни разу в жизни. Стоило бы заподозрить незнакомца в родстве со змеями, но в полах распахнувшегося плаща мелькнули самые настоящие ноги, а не чешуйчатый хвост.
Тонкий, словно на костях почти нет мяса, но это впечатление наверняка обманчиво, потому что без должным образом развитых мышц двигаться так стремительно и грациозно попросту невозможно. Но не танцор. Слишком четко фиксирует окончание каждого движения: так обычно поступают те, кто привык наносить удары больше, чем услаждать чьи-то взоры своим искусством. Одежда свободная, почти просторная и теплая ровно настолько, чтобы согревать постоянно двигающееся тело. Точно, воин. Или убийца, одно из двух, и второе, кажется вернее: взгляд темных глаз пронзителен и насмешлив, как у человека, твердо знающего цену себе и всем остальным. Гладкие, масляно блестящие, коротко стриженые волосы зачесаны назад, позволяя рассмотреть лицо. Черты приятны, можно даже сказать, мягки, но и это видимость: приблизившись на расстояние двух шагов, незнакомец, словно принюхиваясь, раздул ноздри, и его нос сразу заострился, а складка возле губ стала глубже.
– Как Вы это делаете?
Он, определенно, несет в себе угрозу. Не для меня и вообще не для кого-то конкретного. Пока. Но как только изберет цель, непременно ее достигнет. Впрочем, это не повод, чтобы донимать меня расспросами!
– Так же, как Вы дышите.
Незнакомец понял намек, но лишь усмехнулся и усилил натиск:
– Не скажете что-нибудь и о другом клинке?
– Не скажу.
Упрямлюсь, как маленький ребенок. Конечно, поздновато, сам виноват: говорил же мне Кайрен, что не надо играть там, где есть лишние зрители!
– Даже о таком?
Уследить, откуда был извлечен короткий кривой меч, было бы не под силу даже опытному фехтовальщику, не то, что мне, и в значительной мере этому способствовали складки плаща, скрадывающие каждое движение танцем теней. Но сам клинок…
Я услышал сдавленный вздох торговца и восторженный всхлип Содена. Есть, чем восхищаться, да? Конечно, есть. Помнится, у меня в комнате на стенном ковре тоже висел «драконий клык». И не один. Как давно это было! Так давно, что стало неправдой.
Молочно-белое лезвие со змеящимся черным рисунком, возникшим не от травления, а от перековки множества стальных полос, одни из которых были чернее угля, горящего в горниле, а другие походили своим цветом на первый снег нового года. Сколько времени требуется, чтобы создать такой клинок? Иногда вся жизнь мастера. Подобрать подходящую руду, переплавить ее в сталь, найти среди пластин те, что станут единым целым, провести их через мучительные перековки и отправить в не менее мучительное странствие по океану закаливания. Но после всего этого требуются еще долгие и долгие месяцы шлифовки, придающей лезвию сияние зеркала или мрачную прелесть сумерек…
– Что скажете? Достоин этот клинок Вашего осмотра?
Искушение вновь дотронуться пальцами до стального чуда велико, но я бы с ним справился, если бы не горячее дыхание Содена уже над моим плечом: мальчишка совсем пропал, очарованный клинком. И если откажусь, разочарую до смерти. Зато если соглашусь, он сможет, задирая нос, рассказывать всем и каждому, что его старший брат держал в руках знаменитый «драконий клык»… Ладно, что я теряю?
– Позволите?
Он оставляет клинок на моих ладонях. Странно: не припомню, чтобы воины легко расставались с оружием. Впрочем, его дело. А я займусь своим.
Песня этого меча была чистой и звонкой, как и у всех остальных его родичей, вышедших из-под молота мастеров Миеконы. Сильная, пронзительная, торжествующая, не дающая противнику ни тени надежды на успех. Но звучание не мужское, а…
– Что Вы хотите о ней услышать?
Незнакомец вздрогнул, словно мои слова отвлекли его от чего-то важного и требующего внимания, но не упустил ни малейшей доли смысла сказанного:
– О ней?
– Ваш меч носит женское имя, не так ли?
Он улыбнулся.
– Это Вы тоже определили по звуку?
– Конечно. У «мужчин» совсем другие голоса. И характеры менее стервозные.
– Да, моя hevary весьма своевольна… Но я слушаю, продолжайте!
– Что продолжать? Рассказать, в какой последовательности сплетались каждая из пятнадцати полос? После какой перековки мастер решил остановиться? Сколько наложений глины понадобилось, чтобы добиться нужной закалки? И как рука мастера дрогнула при нанесении полировочной пасты, из-за чего понадобилось на сотню проходов шлифовальным камнем больше, чем обычно?
Незнакомец слушал с совершенно непроницаемым лицом, но на последней фразе не выдержал и расхохотался, впрочем, совершенно беззлобно.
– Признаться, я думал, что Вы просто шутите или же хорошо знакомы с изготовлением «клыков», хотя и это само по себе вызывает уважение, но… Мастер, действительно, ошибся. Правда, это происходило уже при наведении красоты и на качества клинка не повлияло.
– Достаточно?
– О да, вряд ли кто-то мог бы рассказать больше о том, чего не мог видеть.
Он протянул руку за мечом, но, обнимая рукоять одной ладонью, одновременно положил вторую на мою щеку и потянулся ко мне, словно собирался поцеловать.
– Эй, что Вы делаете?!
Я отшатнулся, стряхивая с лица чужие пальцы. Незнакомец ухмыльнулся, довольно, почти победно.
– Благодарю за то, что уделили мне немного времени, heve. Вы мне очень помогли.
Всплеск теней, и в лавке не осталось никого, кроме меня, торговца и мальчишек, один из которых до сих пор пребывал в восторженном шоке, а второй оторопело смотрел на дверь, видимо, не понимая, как и когда незнакомец успел выйти.
Первым пришел в себя хозяин лавки: погладил густую щетину бороды, покачал головой и уважительно предложил:
– Вы как соберетесь еще что прикупить, заходите ко мне, heve: я вам со скидкой уступлю. Любой клинок.
Любой? Не слишком ли щедро? Для торговца, по меньшей мере, странно заранее соглашаться на столь невыгодные для себя условия. Чем же я заслужил благоволение?
Словно прочитав вопрос в моем взгляде, оружейник пояснил:
– Никогда не слышал, чтобы «скорп» свой меч кому-то подержать давал, а сейчас сам, собственными глазами видел… Значит, признал Вас равным.
«Скорп»? Так вот, кто это был… Лестно, аглис меня задери, весьма лестно: стоять рядом с одним из клана знаменитых боевых магов, да еще держать в руках его клинок. Такой чести мало кто удостаивается. Если удостаивается вообще. А посему стоит предположить, что этот парень преследовал неведомую мне цель, которая была превыше всего: и гордости, и трогательно-возвышенной любви к мечу. Но в чем она заключалась, эта цель? Зачем он дотрагивался до моей щеки? Б-р-р-р-р! Как-то зябко стало. И страшновато. Пойдем-ка мы отсюда поскорее…

***

Фонтан посреди рыночной площади особенно красиво смотрится, конечно же, летом, которое в Нэйвосе выдается не слишком долгим, но очень часто жарким, и струи воды, взлетающие вверх над большой каменной чашей, приносят желанную прохладу тем, кто коротает время в покупках и продажах. Зимой воды в фонтане нет – только гладь льда, припорошенная снегом, и простертые к небу ладони лепестков каменной розы молят о скором пришествии лета и искристых брызгах водяных струй. Впрочем, детям, играющим на краях чаши, все равно, какое время года на дворе: и плескаться, и ковырять ледяное зеркало одинаково интересно, не правда ли?
Конечно, мы пришли к месту встречи первыми и успели замерзнуть, разозлиться и начать волноваться прежде, чем разглядели в толпе знакомую троицу. Протолкавшись к нам, матушка тут же сгрузила свои покупки в предусмотрительно (или неосмотрительно, кому как больше понравится) захваченную мной из дома сумку, после чего на моем плече повис немалый груз: Каула, похоже, скупила все, на что хватило взятых денег, а остальное взяла под честное слово, и наверняка – мое, чтобы я потом расплатился. Ладно, будем надеяться, она хотя бы составила список, и мне не придется тратить время еще и на расспросы, где успела побывать моя матушка.
– На сегодня покупки закончены?
– Пожалуй, – согласилась Каула. – Но мы присмотрели еще столько всего миленького!
«Присмотрели». Уж не хочет ли она сказать, что и Ливин, и Сари принимали живое участие в набеге на лавки? Впрочем, пусть развлекаются, только бы меня не донимали!
Мы уже сделали десяток шагов от фонтана, направляясь в сторону дома, когда по толпе посетителей рынка прошел гул:
– Заклинательница… Смотрите, Заклинательница… Она собирается танцевать!
Я поймал скучающий взгляд матушки и кивнул в ответ: нечего здесь больше делать. Соден и Ладар тоже не рвались полюбопытствовать, как танцуют Заклинательницы. Ливин все так же смотрела себе под ноги, на расчищенную брусчатку площади, а вот Сари… Зелень глаз девчонки засияла ярче, чем первая весенняя трава:
– Давайте, подойдем поближе, посмотрим!
Я хотел было возразить: «Да что тут смотреть?», но вовремя себя одернул. Положим, лично мне намечающееся действо знакомо до мелочей, но для простого горожанина, каковым считаюсь и стараюсь быть, любое пришествие Заклинателей, а тем паче – Танец, все равно, что явление кого-то из богов или демонов. И если я сейчас просто повернусь и уйду, то вызову неподдельное и опасное удивление не только у своей жилички, но и у всех вокруг, кто окажется достаточно наблюдателен.
– Конечно, посмотрим!
Сари протиснулась чуть вперед, матушка, Ливин и мальчишки встали поодаль, чтобы ноги не оттоптали, а я, не желая отпускать девчонку без присмотра, пристроился у нее за спиной, оказавшись во втором ряду затаивших дыхание зрителей. Над площадью повисла звенящая тишина: все люди, как по команде, прекратили разговоры и устремили напряженные, горящие предвкушением взгляды на гибкую фигурку, по живому коридору приближающуюся к фонтану.
Среднего роста, не впечатляющих пропорций, нарочито нескладная и неуклюжая, смуглокожая девушка не привлекла бы пристального внимания даже излишней легкостью одежды, если бы… не была Заклинательницей. Но она – была. Иссиня-черные длинные пряди не лежали на плечах и не колыхались в такт шагам, а жили в воздухе своей жизнью: свивались, снова расплетались, взмывали вверх, падали назад, за спину, но ни единого мига не вели себя, как полагается волосам. А узкие атласные ленты цвета спелой вишни, из которых было сшито платье, напротив, висели прямые и тяжелые, как копья, глядя в землю. Босые ноги уверенно ступали по камням брусчатки, будто девушка не чувствовала ни холода, ни всего остального, и только презрительные огоньки превосходства, время от времени вспыхивающие в сливах раскосых глаз, доказывали: чувствует все, что ей требуется.
Она подошла к фонтану, коснулась кончиками пальцев ледяной глади, улыбнулась, не разжимая губ, узких и таких же темных, как глаза, сделала шаг и… взлетела прямо на каменную розу. Струйки воздуха, и до того момента юркими змейками опутывающие фигуру Заклинательницы, стали заметнее, превратились в марево, собрались в горстях подставленных ладоней и порскнули в стороны. Строго предначертанные стороны. 
Лед в чаше фонтана покрылся тысячами трещинок, превратился в сверкающее крошево, воспарил, пылинками завис над чашей, потом закружился вихрем, собираясь в поток, медленной спиралью поднимающийся к замершей статуей Заклинательнице. Но как только первые льдинки коснулись атласа платья, девушка начала движение в одном ритме с ледяным ручьем, текущим не по земле, а по воздуху. Она ласкала его колючую спину ладонями, игриво задевала бедрами, подставляла щеки и шею под холодные поцелуи: так танцуют на юге, с громадными змеями, способными проглотить даже человека. Но ни одна змея не сравнится пугающей грацией с простенькой игрушкой, доступной Заклинательнице с самого раннего возраста…

…Ступни шлепают по начищенному паркету, оставляя маленькие теплые следы. Впрочем, не пройдет и минуты, как эти отпечатки исчезнут, словно их и не было. Надо все же положить ковер: знаю, что Тайрисс никогда не мерзнет и не сможет замерзнуть, но, глядя на ее босые ноги, все время чувствую озноб. Может быть, это любовь? Та самая, которую девчонка пытается разжечь в моем сердце с первой встречи? Нет, ерунда. 
– Ты занят? 
Янтарные глаза, для меня распахнутые шире, чем для всех остальных, требуют любого ответа, но примут, как водится, только угодный своей хозяйке. 
– Вообще-то, да, – кладу между страницами книги перо, чтобы отметить место, на котором закончил читать. – Но могу сделать перерыв. Ты что-то хотела мне сказать? 
– Я разучила новый танец! 
– Вот как? Чем были плохи старые? 
– Тэллор! – Пухлые губы маленького рта укоризненно сжимаются. – Ты же сам знаешь, что… 
– Танцев должно быть много и разных. Знаю, конечно. Но мне кажется, ты торопишься. 
– И вовсе не тороплюсь! Мне уже исполнилось четырнадцать, значит, я должна уметь танцевать не меньше семи разных танцев! 
– Хорошо, хорошо… Но зачем ты пришла? 
– Я хочу… – Она нависает надо мной, упираясь тоненькими руками в подлокотники кресла и шепчет: – Я хочу, чтобы ты первый его увидел. 
Быть первым зрителем танца Заклинательницы – великая честь, но не только. Это еще и признание в любви. На моей памяти, со стороны Тайрисс – уже третье. Предыдущие были, соответственно, год и два назад, как только кузина вошла в детородный возраст. Кстати, когда она впервые заявила о своем увлечении мной, я даже испугался, потому что до того момента золотокосая малышка только и делала, что пакостничала, путая закладки в книгах, заливая ножны клейкими растворами и подкладывая мне в постель пузыри с водой, которые, разумеется, лопались, как только я пробовал присесть на кровать, а поскольку в своем искусстве творения неприятностей Тайрисс достигла немыслимых высот, после каждого визита кузины я вынужден был тратить время и силы на осмотр своих покоев с целью удостоверится в их полнейшей безопасности… Так вот, когда девчонка первый раз сказала, что хочет показать мне разученный танец, я подумал, что мне предстоит очередная пакость, и согласился, но шел на представление, готовясь к худшему. Которого не случилось: Тайрисс, на самом деле, только танцевала. Для меня. Девочкам свойственно влюбляться в парней постарше, а мне тогда уже исполнилось шестнадцать, но я надеялся, что со временем все пройдет. Зря надеялся: кузина продолжала упорствовать в своих чувствах, и Сэйдисс уже всем подряд заявляла о возможности супружеского союза, должного связать северный клан Заклинателей с западным. Я… Не был ни за, ни против. Собственно, меня больше интересовали совсем другие вещи, нежели прелести Тайрисс. Хотя, она обещает стать настоящей красавицей… 
– Ты смотришь? 
– Да, конечно. Смотрю и с нетерпением жду начала! 
Она улыбнулась, довольно, но с совершенно детским восторгом. И начала Танец. 
Да, именно так, с большой буквы, потому что Заклинательница не просто танцует, а показывает, насколько овладела своей любимой стихией, насколько проникла в сущность природного воплощения Хаоса. Найти тропинку к Зерну, взрастить его, пожать плоды и снова вернуть обратно в сонную почву – только научившись это делать, можно получить право называться Заклинателем. Мужчины предъявляют свои права на высокое звание несколько иным способом, женщины… танцуют. Вместе с избранной стихией. И первый раз каждый новый танец они показывают тому, кто рождает хаос в их гулко бьющемся сердце… 
Тайрисс всегда любила огонь больше прочих ликов Хаоса, вот и на сей раз избрала в партнеры именно его, собрав язычки пламени со всех свечей в библиотеке, раздув их в несколько раз больше, окружив себя огненным ореолом и пустившись в пляс вместе с дрожащими от голода ослепительно-белыми и ржаво-золотыми лепестками. Гибкое тело юной девушки в вихре, способном уничтожить все живое, но не могущем причинить ни малейшего вреда своей повелительнице – для этого танца не существовало канонов красоты и прочих правил, устанавливающих, что прекрасно, а что нет. Тайрисс была частью вечного стремления мира к Хаосу и потому была совершенна. Все те минуты, что танцевала среди огненных бабочек. 
– Тебе понравилось? 
Кузина села на пятки рядом с креслом и прильнула щекой к подлокотнику. 
– Конечно. 
– У тебя когда-нибудь найдется для меня другое слово? 
Янтарные глаза смотрят, приказывая и умоляя одновременно. 
– Найдется. Когда-нибудь… 

…И все же, я не сдержал обещание. Точнее, и не собирался его выполнять. Потому что теперь мне нечего сказать золотокосой Тайрисс…
Танец Заклинательницы приближался к своему пику: льдинки выстроились над головой брюнетки короной, которая была почти вдвое шире бедер самой дородной торговки на рынке. Атласные ленты оторвались одна от другой и повисли в воздухе, ажурной оградой отделяя танцовщицу от толпы, которая ахнула, увидев обнаженное тело, а я не смог удержаться от кривой ухмылки. Такая взрослая, а все не наигралась? Зачем дразнит людей? Ведь им невдомек, что Заклинательница открыла свои «прелести», поскольку ей плевать на зрителей. Сотни восхищенных зрителей для нее значат меньше, чем пыль под ногами… А тем временем вода начала таять и прозрачными струйками стекать вниз, по атласным лентам. И те, словно подталкиваемые водой, возвращались обратно на смуглое тело, занимая покинутое место. Последняя струйка вернулась в чашу фонтана, последняя лента закрыла смуглую кожу от любопытных глаз, воздух вновь подернулся маревом и… Чаша фонтана снова оказалась заполнена льдом, цельным и нетронутым, как и прежде.
Заклинательница легко спрыгнула вниз, склонилась надо льдом, коснулась его губами, даря нежный и искренний поцелуй, а потом, все в той же глубочайшей тишине ушла прочь. Вот тогда толпа загудела восхищением, обсуждая увиденное, а я потянул Сари за рукав обратно, к ожидающим нас. Девчонка была переполнена чувствами, правда, благодарение богам, не находила слов, чтобы их высказать, иначе я рисковал утонуть в этом потоке. Но зеленый взгляд наткнулся на мое лицо, и Сари удивленно нахмурилась:
– Тебе что, нехорошо?
– С чего Вы взяли?
– Ты белый, как снег, и морщишься. Часом, не заболел?
– Я… У меня немного болит голова. Но уже проходит.
– А чему там болеть? – Встрял Ладар. – Там же кость одна!
Я внимательно посмотрел на малолетнего нахала, потом, не меняя сосредоточенно-серьезного выражения лица, звонко щелкнул братца по лбу и прислушался к звону, смешавшемуся с недовольным воплем.
– Действительно, одна кость.
Сари захохотала, матушка укоризненно отвесила мальчишке подзатыльник, а Ливин… Или мне почудилось, или она тоже улыбнулась? 

***

У ворот мэнора маячила темная фигура, которой не должно было быть. «Скорп» из оружейной лавки. Он стоял, катая в затянутых кожей перчатки пальцах снежок, и делал вид, что всецело поглощен этим занятием. Снова встречаться со странным магом не входило в мои планы, но сворачивать было поздно, и я смирился с необходимостью еще одной беседы, а вот Сари, когда заметила незнакомца, сбилась с шага и чуть ли не остановилась вовсе, но потом словно передумала и, упрямо закусив губу, направилась прямо к воротам.
«Скорп», при свете дня оказавшийся совсем молодым мужчиной, как только между ним и моей жиличкой осталось ровно пять шагов, широко улыбнулся и склонился в изящном поклоне:
– Счастлив видеть мою госпожу!
– Зачем ты пришел?
– Я не мог не прийти, потому что Ваш отец доверил мне заботу о Вас.
Сари выпятила подбородок:
– Я не нуждаюсь в заботе.
– Моя госпожа вольна думать, как пожелает, но и Ваш отец волен думать, как того желает он… Прошу Вас немедленно отправиться домой.
– Нет.
– Моя госпожа…
– Ты не сможешь ни заставить, ни… Ты ведь не можешь увести меня силой, верно? И поэтому смиренно просишь. Но хоть на коленях ползай передо мной, все будет зря!
– Почему, моя госпожа?
– Я хочу остаться здесь.
Загорелое лицо мага отразило недоумение и искреннюю печаль, только неясно, о чем: то ли о дерзости и упрямстве подопечной, то ли о собственной незавидной судьбе после возвращения ни с чем. Сари тоже заметила эту тень и нехотя добавила:
– До конца Зимника. Я хочу посмотреть на праздник изнутри, а не снаружи. Это я могу себе позволить?
«Скорп» раздумывал почти минуту, но все же кивнул:
– Как пожелаете, моя госпожа. Но я должен сообщить Вашему отцу о…
– Сообщай, сколько хочешь! – Махнула рукой девчонка. – Пусть успокоится и узнает, что со мной все хорошо. А теперь не мешай мне веселиться, понял?
– Да, моя госпожа, – новый поклон, ниже и покорнее.
Сари гордо вскинула голову и прошла за ворота, где ее уже ждали Ливин и матушка, силком утащившая за собой мальчишек, которым, конечно же, интереснее было узнать, что нужно «скорпу», чем идти домой. Когда вся компания оказалась достаточно далеко, чтобы разбирать слова, я спросил мага:
– Вы пришли за девчонкой?
– Увы, – печально вздохнул тот. – Предпочел бы занятие приятнее, но вынужден подчиняться приказу.
– Почему же не забрали ее сейчас?
«Скорп» лукаво покачал головой:
– Я похож на самоубийцу? Спорить с печатью Заклинателя Хаоса… Можно найти способ отправиться на тот свет проще и безболезненнее!
– Если хотите, я сниму с нее печать.
– Думаете, справитесь? Малышка не так беззащитна, как кажется.
– Я могу провести Вас внутрь и…
– И что? – Он спросил с искренним интересом. – Устроим побоище в стенах дома или в саду? Я не расположен к драке, особенно с госпожой, поэтому предпочту дождаться означенного ею срока и спокойно отправиться домой.
– Но ее отец… Он же волнуется?
– И не только он, но он, конечно, больше других. Не переживайте, heve: я уже известил его о том, что дочь найдена, а теперь только добавлю, что она немного задержится в Нэйвосе. В конце концов, она так редко капризничает, что имеет право раз в году исполнить желание, пусть и глупое.
– Глупое? Если не ошибаюсь, она сказала, что хочет посмотреть на праздник «изнутри». Вы считаете это глупым?
«Скорп» усмехнулся, поднимая взгляд к небу.
– Конечно! Не зная другого берега, легче оставаться на своем.
– Она никогда не праздновала Зимник в городе?
– Скажем так, ее отец против простонародных увеселений.
– Почему?
Глаза мага хитро прищурились.
– Вы задаете слишком много вопросов, heve. Есть только две причины такого любопытства: желание вытянуть из меня побольше сведений о девушке, чтобы запросить достойную награду за заботу о ней, либо…
– Либо?
– Либо вам и в самом деле небезразлична лисичка. Какая причина истинная?
– Конечно, первая!
«Скорп» насмешливо погрозил мне пальцем:
– А вот врать нехорошо, heve. Совсем нехорошо.
– С чего Вы решили, будто я вру?
– А с чего Вы решили, что я пришел сюда, не узнав всех подробностей пребывания лисички в городе?
Не хочет ли он сказать… Невольно сглатываю, чтобы справиться с нехорошим волнением.
– Что Вы имеете в виду?
– Хотя бы то, как Вы вытащили ее из дома свиданий. Поступок, говорящий о многом.
– Ни о чем он не говорит!
– Неужели? – Маг улыбнулся еще хитрее. – Вы позаботились о том, чтобы уберечь жизнь и честь девушки, которая для Вас, в общем-то, никто. Как это расценить, если не искренним участием?
– Я принял ее в своем доме и, как хозяин, обязан…
– Спешить по темным улицам в сомнительный и опасный квартал? Рисковать, приводя патруль в дом свиданий без малейшей уверенности в успехе?
Все. Надоело вести глупую беседу.
– Я был уверен. Потому и пошел.
– Но точно так же могли и не идти… – Задумчиво протянул «скорп». – Какой же отсюда следует вывод? Вы, часом, не увлечены?
– Нисколько.
– Поклянетесь?
– Чем пожелаете.
– Чем пожелаю? Скажем… печатью, которую носите в себе. Ну как, согласны?
Чего он добивается? Впрочем, если настаивает… Я расстегнул куртку и позволил ладони мага, протиснувшейся через одежду, лечь мне на грудь.
– Печатью своей повелительницы клянусь, что не испытываю к девушке по имени Сари, принявшей знак мэнора Келлос, никаких чувств, кроме тех, что пристойно испытывать хозяину в отношении гостьи.
«Скорп» вздрогнул, когда печать подтвердила клятву, но не отдернул руку, пока жжение на моей коже не прекратилось, и только потом посмотрел на ладонь, на которой таял красноватый рисунок.
– Довольны?
– Признаться, да! Ведь иначе я должен был бы Вас убить, а это означало бы ненужную вражду с Заклинателем, которому вы служите.
Пугаться было поздно, но дрожь решила, что ей самое время прийти.
– Убить?
– Видите ли, отец лисички очень не любит, когда рядом с его малышкой находятся молодые мужчины, особенно неженатые: мало ли что, сами понимаете… А у Вас были все возможности воспользоваться. Ведь были?
Смотрю в глаза «скорпу» и поражаюсь разнице между улыбчивым лицом и серьезным холодным взглядом.
– Честно?
– Конечно, честно, как же иначе?
– Были.
– Я так и думал. Лисичка хоть и не блещет красотой, но все же девушка миленькая, способная вызвать желание.
– Я не совращаю детей.
– Полно Вам! Где Вы видите ребенка? Ей почти шестнадцать, а в этом возрасте многие уже обзаводятся своими отпрысками!
– А я считаю, что истинное совершеннолетие наступает несколько позднее.
– И это делает Вам честь! – Подытожил маг. – Но мы заболтались… Идите домой, Вас наверняка ждут.
– Не хотите пойти со мной? Сами посмотрите, что к чему.
– Нет, благодарю!
– Печать не повредит Вам, а если не побрезгуете, я сплету знак для Вас.
Он приподнял левую бровь:
– Еще и плетельщик? Однако… Лисичка крайне удачлива, ничего не скажешь! Но тогда я могу смело оставить ее с Вами: вряд ли во всем Нэйвосе найдутся более надежные руки.
С этими словами он поклонился и скользящей походкой направился вниз по улице, а я некоторое время смотрел ему вслед.
Теперь поведение мага стало понятным: после ссоры на кухне и пары пощечин я нес на своем теле след Сари, единственный след, по которому ее можно было отыскать, потому что печать Сэйдисс, защищающая мэнор, охраняет и всех его обитателей, укрывая от мира вовне. Но это происходит только если печать окружает, а не находится внутри тела, как в моем случае: меня-то очень легко найти в любой толпе, а вот девчонка была спрятана надежно. Наверное, «скорп» и пришел в Нэйвос только потому, что стало известно, куда направился тот, за кем сбежала девчонка. Потом маг расспросил коварного любовника, навестил дом свиданий, узнал, что произошло (только вряд ли ему назвали мое имя: обычно такие мелочи запоминаются хуже всего), и выждал удобный момент добраться до своей подопечной. Но когда заметил остатки свежего прикосновения на моей щеке, не смог удержаться и не проверить, в каком самочувствии находится девчонка… Извращенец. Мог бы сразу обо всем сказать, а не пугать и вводить в заблуждение. С мечом этим устроил представление… Хотя, ему, в самом деле, было любопытно услышать все, что я сказал. И конечно, он не поверил, будто в звоне стали можно услышать всю ее жизнь от самого рождения. Правильно не поверил, кстати: я слушал не сталь. Я слушал себя. Слушал отклик той части своей души, которая смогла остаться свободной от тела.

Нить пятнадцатая.

Не трать лишних слов,
Чтобы запутать сердце:
Взгляда довольно.

В последний день отдохновения перед трудовой ювекой я слезно вымолил у матушки возможность не бродить за ней по лавкам, а дожидаться возвращения покупательниц из похода под крышей уютного трактира. Каула долго не соглашалась, но вынуждена была уступить, когда Сари сказала, что я «своей унылой физиономией» только испорчу всем настроение, а Ливин робко заметила, что мужчинам, наверное, не интересно делать покупки. Один редко побеждает двух, и хотя от матушки можно было ожидать всего, она прекратила спор, но пообещала на ушко в следующий раз оставить наедине с невестой, от чего меня передернуло. Так основательно, что пришлось заказать для успокоения не эль, а кружку вина.
Пока вытянутые под столом ноги согревались от близости очага, а сердце – от горячительного, трактирное общество пополнилось новыми лицами: весело щебеча, в зал впорхнули пестрые пташки. Локка с тремя девушками, сплошь незнакомыми. Заметив меня, толстушка перестала искать свободный столик и прямиком направилась к моему.
– Как поживаешь, радость моя?
Я встал, чмокнул знакомую в губы и дал женщинам время рассесться по лавкам.
– Доброго дня, Лок, и вам, hevary. Представишь меня?
– Разумеется! Знакомьтесь, дорогие мои, это тот самый Тэйлен!
– Тот самый? – Воскликнула яркая брюнетка с густо подведенными карими глазами. – Правда? Дайте-ка, я Вас расцелую!
И она тут же приступила к исполнению задуманного, приятно удивив ловкостью своего узкого языка. Когда же мы, наконец, оторвались друг от друга, две другие, не менее прелестные (а точнее, прелестно приукрашенные) девицы тоже последовали ее примеру и увлеклись настолько, что Локке пришлось шикнуть, дабы вернуть их на места.
– А он миленький! – Вынесла вердикт первая из целовальщиц. – Зайдете к нам как-нибудь? Я умею не только целоваться, будьте уверены!
– Благодарю за приглашение, hevary, но… Чем обязан?
Локка хохотнула:
– Да ты, можно сказать, спас их от горькой участи сгинуть в расцвете лет!
– Как это?
– Очень просто: эти девочки из того самого дома, в котором хозяйничал Стручок. А после того, как ты обвинил его в похищении и предъявил патрулю доказательства, суд был скореньким, и Полту отбыл в тюрьму. Правда, наказание особо строгим не будет, но от «бессонницы» Стручок отлучен по гроб жизни, и дом перешел к его дальнему родичу, которого я убедила изменить установленный порядок.
– Убедила? Интересно, каким образом?
Толстушка игриво шлепнула меня по щеке:
– А то маленький и не догадываешься?
– Он хоть тебе нравится?
Локка грустно улыбнулась:
– За что я тебя обожаю, Тэйл, так это за трогательную заботу о своей недостойной подруге.
– Почему это недостойной? Достойной из достойнейших!
– Льстец!
– Это чистая правда!
– Да уж, конечно!
Она в мгновение ока снялась со своего места и перебралась ко мне на колени.
– Раздавишь!
– Ничего-ничего, ты у нас мужчина, уж одну-то женщину на себе выдержишь!
– Одну? Да в тебе, по меньшей мере, две помещаются!
– Нахал!
Локка хотела обидеться, но передумала и подарила мне долгий и страстный поцелуй.
– В самом деле, заходи. Буду ждать.
– Слово женщины для меня – закон.
– Двух женщин, – грозно поправила толстушка.
– А мы тоже хотим! – Заверещала троица и облепила меня со всех сторон.
Я отбрыкивался, больше наигранно, чем недовольно, и в какой-то момент, когда мои глаза были свободны от созерцания надушенных растрепавшихся прядей и чрезмерно для зимней погоды открытых грудей, мне показалось, что в зале трактира мелькнула Ливин. Но когда минуту спустя, продравшись сквозь черные локоны, осмотрелся более внимательно, никого знакомого уже не обнаружил. А дождавшись возвращения любительниц делать покупки, уже забыл о смутном видении. До ужина, перед которым…

Еще в дверях своей комнаты я услышал восхищенный голос Кайрена:
– Hevary, Вы сегодня выглядите особенно прекрасно! Скажите, уж не ради ли меня так принарядились?
Кого он имеет в виду?
– Вы меня смущаете, heve…
А, узнаю тихое бормотание. Ливин. Интересно, что она такого с собой сделала, что дознаватель пищит от восторга? Нет, конечно, матушкина знакомая и так девушка милая, но чтобы сподобить моего жильца на пылкое проявление чувств, нужно нечто большее, чем свежая прелесть селянки (говорю так, потому что видел возлюбленную Кайрена, из-за которой он, собственно, и поменял жилье, изгнанный ревнивым супругом милашки). Взглянуть самому?
Она стояла спиной к кухонной двери, и уже в таком положении становились заметны существенные изменения во внешнем виде моей «невесты». Талия была нещадно стянута корсажем, заставлявшим бедра казаться шире, чем прежде, а все прочее… Когда Ливин повернулась на звук моих шагов, я едва не ахнул: и так не самых скромных размеров, приподнятые и подпертые, груди стали выглядеть вызывающе большими, тем более, почти выпадая из глубокого выреза. На них, как на подносе, лежала нить жемчуга, чудно контрастировавшая с румянцем, залившим всю доступную обозрению и не скрытую под краской кожу, потому что лицо… покраснеть если и могло, то под слоем пудры все равно ничего не было бы заметно.
Волосы были подняты, уложены всей своей длиной в завитки и закреплены шпильками, украшенными крохотными жемчужинками, из-за чего казалось, что по голове ползают букашки. Но что творилось ниже… У меня создалось впечатление, что я смотрю не на живую женщину, а на тщательно нарисованную картину. Полукружья бровей были расчесаны и подрисованы, на ресницах, некогда светлых, громоздились чуть ли не хлопья сажи или чем там их красят, контур каждого глаза был повторен черной же линией, из-за чего взгляд казался испуганно-пронзительным. Губы тоже были обрисованы, только чем-то густо-алым, похожим на кровь. Встретишь ночью в переулке, мало не покажется, в общем. Хотя… Выглядело все это великолепно, можно сказать, божественно, за одним только крохотным «но»: Ливин совершенно не шла такая раскраска. Девушка мигом повзрослела лет на десять и превратилась из нежной незабудки в развратную… даже не подобрать сравнение. Нет, это не по мне. Кайрен доволен, Сари, которая явно ждет моей реакции, тоже. Вот и пусть наслаждаются, но не заставляют меня это делать!
– Вам… нравится? – Пролепетали алые губы.
– Разве это имеет значение? Если Вам хочется выглядеть гулящей девкой, извольте: препятствовать не буду.
Она замерла, кажется, даже забыла, как дышать, потом всхлипнула и выбежала с кухни. Я пожал плечами и спросил:
– Что у нас на ужин?
Кайрен открыл рот, хотел что-то сказать, но махнул рукой и поспешил, видимо, вслед за Ливин, а Сари скрестила руки на груди и вперила в меня осуждающий взгляд:
– Дурак ты, каких свет не видел.
– Это еще почему?
– Потому! Девушка старалась, хотела тебе понравиться, а ты… Мог хотя бы промолчать.
– Старалась? Случайно, не Вы ее надоумили так «стараться»?
– Нет, ее идея.
Кажется, до меня стало кое-что доходить.
– А с чего вдруг? Она не говорила?
Девчонка задумалась.
– Да не особенно… Просто сказала, что видела, какие женщины доставляют тебе удовольствие.
Видела. Что она могла видеть, кроме непотребного поведения Локки и девочек из дома свиданий?! Хаос, Вечный и Нетленный… Какая глупость!
– Вот дура… – вырвалось у меня, и Сари хмыкнула:
– Она, может, и дура, только женщинам это простительно. А ты ее обидел так сильно, как и мечтать не мог. Сравнил с гулящей девкой… Тебе не стыдно?
– Почему мне должно быть стыдно?
– Вот я и говорю: дурак. А, что с тобой делать…
Она развернулась и вышла в коридор, оставляя меня на кухне одного, правда, ненадолго: вернулся Кайрен, такой же хмурый и гневный.
– Довел девушку до слез! И все из-за чего? Из-за сущего пустяка! Да ты хоть понимаешь…
Вздыхаю:
– Можешь не продолжать, меня уже отчитали. Где она сейчас?
– Кажется, в саду.
– Где?! Другого места не нашлось? Она бы еще на улицу вышла, на всеобщее обозрение! Тьфу на вас на всех!
Я надел куртку, вооружился масляным фонарем, прихватил с собой короткую шубку Ливин и отправился за смертельно обиженной. Нашел беглянку не сразу, потому что густо падающий снег укрывал следы, но очень далеко она уйти не смогла, в длинном-то платье. Стояла, уткнувшись в ствол яблони, и то ли рыдала, то ли сморкалась. Вполне возможно, что совмещала оба занятия, потому что прогулки зимой без теплой одежды плохо сказываются на здоровье.
Накидываю на подрагивающие плечи шубку.
– Идемте домой, hevary.
Она мотнула головой, продолжая плакать.
– Идемте, идемте, а то простудитесь!
Разворачиваю Ливин к себе лицом. М-да, вот еще одно доказательство вреда раскраски: стоило потечь слезам, и от красоты ничего не осталось, только черные потеки на щеках.
– Не смотрите на меня…
Совсем тихо, даже не шепот, а одни движения губ.
– Почему?
– Я… некрасивая.
– Сейчас – да. А несколько минут назад были очень даже… красивы.
– Но Вам… Вы сказали…
– Я сказал… А, сказал то, что сказал, не буду оправдываться! Просто Ваш облик напомнил мне женщину, занимающуюся… весьма нужным, но малопочетным делом. Не думаю, что Вы, в самом деле, желаете так выглядеть.
– Я хотела…
– Я знаю, чего Вы хотели. Сари сказала.
Так, снова начинаем краснеть. Может, хватит?
– Не нужно смущаться: все мы время от времени делаем глупости.
И я не исключение: хотел успокоить и ободрить, но ресницы задрожали, готовые встретить новую порцию слез.
– Послушайте, hevary…
Отчаянный всхлип:
– Почему Вы так меня называете? Почему не хотите назвать по имени?
– Хорошо, буду называть по имени! Так вот, Ливин, я понимаю, зачем матушка привезла Вас сюда, и ни в коем случае никого не обвиняю. Просто… Вот так сразу взять и решить свою и Вашу судьбу я не могу. Если Вы не против, давайте попробуем заново? К примеру, завтра я отпрошусь со службы пораньше, мы встретимся где-нибудь в городе и погуляем. Поговорим, поближе познакомимся друг с другом… Согласны?
– Да.
– А теперь все же пойдем к дому!
– Я… не могу.
Что еще за новость?
– У меня нога болит. Внизу.
Я помянул всех недобрых духов, каких знал, расстелил на снегу куртку и помог девушке сесть. Больная нога – это плохо. Только бы не что-то серьезное…
– Зачем Вы надели сапожки с такими высокими каблуками? Вы умеете на них ходить?
Она не ответила, снова начиная розоветь, пока я стаскивал тесную обувь и чулок. А ножка вполне себе, изящная, с тоненькой щиколоткой… Которая непременно станет толстой, если я не поспешу. Надавливаю пальцами на припухшее место. Девица ойкает. Прошу пошевелить пальцами, снова надавливаю. Растяжение. Это хорошо, это лечится. Но сначала надо приложить что-нибудь холодное. Что-нибудь, чего вокруг и так в избытке. Разминаю комок снега в лепешку и обжимаю вокруг щиколотки.
– Холодно!
– Знаю. Терпите.
Выжидаю несколько томительных минут, пока у самого пальцы не застывают почти до бесчувствия, потом туго обматываю поврежденное место чулком и кое-как приспосабливаю обратно сапог.
– Кажется, завтрашнюю прогулку придется отложить.
– Нет, не придется.
Ливин хоть и кусает губу, но полна решимости, и весь путь к дому старается проделать самостоятельно, почти не повисая на мне. А когда подходим к крыльцу, тихо замечает:
– У Вас хорошие руки.
– Хорошие? Чем же?
– Хозяйские.
Интересно, что она хотела этим сказать?

***

Увидев меня, Ксантер долго-долго всматривался в мое лицо, потом удивленно спросил:
– Ты что, побрился?
– Это так странно выглядит? Ну, побрился, и что?
– Эй, Дарис, иди сюда! Представляешь, Тэйл побрился!
Смуглый тоймен тоже потратил время на изучение моего облика, потом пожал плечами:
– Ну, вижу. Зачем орать-то?
– Это что-то значит… Давай, признавайся, кто она?
– Какая еще «она»?!
– Давай-давай! – Ксантер прижал меня к стене. – Нечего притворяться! Наконец-то, обзавелся подружкой?
– Почему «наконец-то»… У меня всегда…
– Никого у тебя не было, не ври! Ну давай, не тяни!
Пришлось рассказать все, что мне было известно о Ливин. Упоминание сиротства заставило завистливо вздохнуть Дариса, а приблизительное описание груди порадовало Ксантера, который то и дело хлопал меня ладонью по плечу, в результате отбив напрочь. Мое плечо, разумеется.
Потом пришел Гоир, порадовал нас известием, что заказчица довольна работой и осталось только дождаться включения описания в Архив, но поскольку это должно произойти в ближайшие дни, у нас есть шанс получить жалованье еще до Зимника. Новость ллавана была встречена c радостью, но все же менее бурной, чем от известия о моем свидании, на которое я с легкостью получил разрешение. То есть, не на само свидание, а на свободное время, поскольку новых заказов пока не поступило. Поэтому оставалось только зайти к письмоводителям, встретить там же Ливин, и можно отправляться, куда душе угодно.

Она дожидалась меня, но не у Письмоводческой управы, а перед ней. Шагах эдак в пятистах.
– Почему Вы не остались в управе? Посидели бы и подождали в тепле.
– Мне не холодно.
– А Ваша нога? Она ведь все еще болит?
– Совсем чуть-чуть.
Но когда я подал ей руку, оказалось, не «чуть-чуть», потому что она оперлась весьма ощутимо, и мы, степенно и медленно, как супружеская пара, двинулись по улице, душевно обрадовав Глийна, издали помахавшего мне рукой.
– Кто это? – Спросила Ливин. – Такой милый дедушка.
Да уж, милый… А надоедливый какой. Будет. После праздника, когда доберется до личного общения.
– Сосед.
– Вы с ним дружите?
– По крайней мере, не враждуем.
– А почему он так улыбался?
А у девушки острое зрение… Это может стать проблемой, если мы все же поженимся. Наверное. Может быть.
– Он считает, что мне пора жениться, поэтому, увидев под руку с девушкой, решил, что я последовал его совету.
Ливин ничего не сказала, но опущенная голова не успела полностью скрыть улыбку. Так-так-так, а мы совсем даже не просты! Впрочем, чего еще можно было ожидать от матушки? Зря я рассчитывал получить в жены тихую и скромную женщину: похоже, решительностью Ливин Кауле не уступит.
– Впрочем, оставим милого дедушку его внукам и внучкам, благо, многочисленным… Расскажите что-нибудь о себе.
– О себе? – Прозрачные глаза распахнулись широко-широко.
– Ну да. Я же ничего о Вас не знаю.
– Это так важно? Сари Вы тоже расспрашивали?
Начинаем играть в таинственность? Не самое мое любимое занятие – продираться сквозь чужие секреты. Или она пытается кокетничать? Нашла время и место… Дома надо этим заниматься. И не втягивать в игры других, пусть и только по именам.
– Причем здесь Сари? Она просто живет в моем доме. Не больше.
– И не меньше.
Вот только ревности мне не хватало!
– Вы чем-то недовольны?
– Нет-нет, что Вы! Я просто…
– Сари рассказала, да? О доме свиданий и прочем?
Ливин снова отворачивается и бормочет в сторону:
– Вы так благородно отправились за ней и спасли, что…
Нет, так дело не пойдет. Останавливаюсь, резкий рывок заставляет девушку повернуться и оказаться лицом к лицу со мной.
– Послушайте меня внимательно. Еще второго дня, когда за Сари пришел ее охранник, я сказал это, а сейчас повторю. Нарочно для Вас. Я не питаю к девочке иных чувств, чем хозяин может питать к гостье. Все понятно?
Она не отвела взгляда, а по окончании моей грозной фразы спросила, по-прежнему тихо, но уже с куда большей долей твердости, чем раньше:
– Но ведь и я – Ваша гостья. Значит, я вправе ожидать, по меньшей мере, той же теплоты чувств и для себя?
Я хотел было ответить, но так и застыл с приоткрытым ртом.
Ну надо же… Мы, оказывается, не просто ревнуем. Мы требуем, словно время знакомства и первой влюбленности позади, да и свадебный алтарь – тоже. Можно подумать, она уже моя жена, которой я (вот ведь негодяй!) не оказал должного почтения, боюсь думать, в какое время и в каком месте. И все же, аглис меня задери… Почему мне это нравится?!
– Вы так и будете молчать?
К твердым ноткам голоса примешивается опаска: Ливин, похоже, вспомнила, что мы пока не женаты, и она поторопилась с высказыванием требований. Придется успокаивать, а то снова сбежит, подвернет ногу или еще что учудит. Ищи ее потом по всему городу…
– Я непременно должен ответить?
– Ради приличия, разве что.
Теперь чувствуется легкая шутливость и в голосе, и во взгляде. Но линия губ остается напряженной.
– Меня мало волнуют приличия.
– Насколько мало?
– Сейчас вовсе не волнуют.
– И Вы могли бы прямо здесь, к примеру, уложить меня на снег и…
Молочно-белые щеки начали розоветь от разыгрывающихся в девичьем воображении картин. Ишь, размечталась!
– Мог бы. Но не буду этого делать.
– Значит, Вы все же придерживаетесь правил.
Звучит не как обвинение, а как радостное понимание того, что мной можно управлять. Хитрунья, да еще какая! Не иначе, как Каула ее всю дорогу учила обращению со своим сыном.
– Если бы Вы были моей женой, я бы не колебался.
– Загвоздка только в этом?
– Разумеется. Супруги могут вытворять все, что им заблагорассудится, даже в публичном месте. И отделаются только небольшой платой в казну, если уж совсем распояшутся. А вот не соединенные супружескими узами будут препровождены для разбирательств. В мои планы на день посещение «покойной управы» не входило, но если Вы настаиваете…
– Это приглашение? Или признание?
Она стоит совсем близко, согревая мое лицо своим дыханием, прерывистым и очень мягким. Юная, но не чрезмерно, свежая, полная сил. Миленькая и весьма. Пожалуй, супружество больше не кажется мне таким уж страшным делом… А что? Можно попробовать прижиться в Нэйвосе, а можно одолжить денег, прикупить домик где-нибудь поближе к Энхейму, но только ни в коем случае не в нем самом: тогда от матушкиных визитов можно будет сойти с ума за первые же полгода. Летом сдавать внуков на руки Кауле и, если дела будут идти хорошо, вдвоем отправляться на западное побережье… Ну вот, теперь размечтался я. Не рановато ли?
– Выбирайте сами.
Ливин улыбнулась.
– Можно, я не буду торопиться с ответом?
Стоит облегченно выдохнуть.
– Конечно, не торопитесь.
А вообще, нет никакой уверенности, что согласится. Да, матушка привезла ее именно за этим, но… Тот же Кайрен нашел девушку достойной внимания. В северной столице много любителей юных селянок, и Ливин легко сможет приворожить мужчину побогаче и попривлекательнее, чем некоторые олухи. Скорее всего, она прекрасно это понимает. Потому и попросила время на ответ. А может, вопрос был задан не вовремя и не к месту? И я принял желаемое за действительное? М-да, незадача.
– Может быть, пойдем дальше?
Да, пожалуй, пойдем, а то встали посреди улицы, увлеченные друг другом и собственными фантазиями.
Снова беру Ливин под руку. Шагов пять она молчит, потом спрашивает:
– Что Вы хотите узнать обо мне?
Я хотел что-то узнать? Кажется, хотел. Все напрочь вылетело из головы. То же мне, герой-любовник со старческими провалами в памяти… Не спорю, в некоторых случаях подобное качество очень даже полезно и приятно, но, право, не в таких.
– Матушка сказала, что Вы сирота. Ваши родители давно умерли?
– Вы меня совсем-совсем не помните?
Я должен ее помнить? С какой радости?
– Правда, я была слишком маленькой…
– А сколько вам лет сейчас?
– Девятнадцать.
Да, она и должна была быть маленькой. Когда я уезжал из Энхейма, ей только-только могло исполниться одиннадцать. А когда мне было двенадцать, ей должно было быть… Уф-ф-ф! Ведь почти испугался.
– Простите, не помню.
– Я не обижаюсь: hevary Каула рассказывала, что Вы в детстве были очень рассеянным.
– А больше она ничего не рассказывала?
– Почему же… Но Вам будет неинтересно, ведь Вы же себя знаете, верно?
Я – себя? Знаю, конечно. Но не так хорошо, как хотелось бы. К тому же говорят, со стороны виднее.
– Чем жили Ваши родители?
– Тем же, чем и многие другие. Отец служил в городской управе, мать обшивала тех, кто мог заплатить… – Вдруг Ливин весело прищурилась: – Вы еще спросите, как они выглядели!
– Это смешно?
– Нет, но… Ничего не объяснит. Вот Вы, к примеру, мало похожи и на матушку, и на своих братьев.
– Мало похож? Ну, не скажите! Цвет волос у меня и парней почти одинаковый, да и лица…
– Ах, Вы об этом? Я говорила не о наружности, а о том, как Вы ее носите.
– Ношу?
Сердце приостановилось, потом начало колотиться о ребра, как птица, жаждущая вырваться из клетки.
– Вы… Вам как будто неуютно в своем теле. Как будто оно тесное, как бывает с одеждой. Или не нравится. Или неудобно.
Или ненавистно. Но этого Ливин, пожалуй, не сможет даже предположить.
– С чего Вы взяли?
– Вы двигаетесь… неловко. Почти всегда. Но вчера вечером, в саду, когда осматривали мою ногу, эта неловкость куда-то исчезла. Ненадолго, а потом вновь появилась. Наверное, это из-за болезни?
– Болезни?
– Ваша матушка говорила, что до четырнадцати лет Вы сильно болели, даже могли умереть… Это было так опасно?
Опаснее, чем она думает. Гораздо опаснее.
– Да. Я мог умереть. Но не умер же! Давайте сменим тему на более веселую! Но для начала позвольте мне заглянуть в управу и забрать письма, если таковые имеются.

***

Канта стояла за стойкой так прямо, словно проглотила палку. Нет, целый кол, ростом с себя самоё. И обычно красное лицо сегодня почему-то выглядело бледным. Кровь отлила от лица? Неужели, Гебар прислал что-то ужаснее, чем дюжина орущих пьюпов? На всякий случай вежливо улыбаюсь:
– Для меня есть что-нибудь?
– Есть, heve, – ответила служка, но не двинулась с места, вперив взгляд в точку, расположенную где-то над моим левым плечом.
Совсем женщина плохая стала. Наверное, пора переходить на менее ответственную службу. Или нянчиться с внуками. Впрочем, возможно, у нее и детей-то нет…
– Так давайте, если есть. Или Вы спите на ходу, hevary?
Она вздрогнула, посмотрела на меня, но опять же, не в глаза, а, с непонятным остервенением, на подбородок.
– Сейчас, не извольте беспокоиться.
Мешочек с письмами не выглядел особенно внушительным, не пищал и не визжал. Из-за чего же служка не в себе? Странно.
Я по привычке вывалил послания на стойку. Так, новые заметки от Гебара, письмо на имя Кайрена… Ах да, он предупреждал, что ждет известий от своих родственников. А это что такое? Продолговатый футляр, набранный из тоненьких деревянных пластинок необычно светлого, почти белого цвета с красивым рисунком на спиле. Оплетен шелковым шнуром и запечатан цветным воском, на котором… Или я еще не проснулся, или это настоящие эльфийские руны. Изображающие мое имя, кстати: Гебар показывал, как представить слово «Тэйлен» посредством рунописи. Впрочем, рядом с изящными рисунками есть и именование на привычном языке. Послание для меня? Но от кого? В дружбе с эльфами, вроде бы, замечен никогда не был…
На мое левое плечо опустилась чья-то ладонь. Я было подумал, что это Ливин собирается меня поторопить, но вовремя спохватился: девушка стоит справа, и обе ее руки спрятаны в складках шубки. Что за дурацкие шутки?
– Heve Тэйлен? – Спросил незнакомый голос. Спросил мягко, почти ласково, но совершенно безразлично. С таким чувством треплют по голове соседского ребенка: глаза бы не видели, но правила приличия требуют при встрече оказать знак внимания.
– Да. Что Вам угодно?
Поворачиваюсь. С футляром в руках.
– Это письмо пришло на Ваше имя, не так ли?
Невысокий, довольно щуплый мужчина средних лет, с улыбчивым лицом и глазами доброго дядюшки. Закутан в подбитый мехом плащ, только капюшон снят и видны приглаженные к черепу редкие волосы, цветом и видом похожие на болотный мох. 
– Да, на мое. Если верить надписи под печатью.
– А что написано на ней самой, можете сказать?
Он спрашивает, весь лучась искренним интересом и добродушием, но голосу все равно не хватает тепла.
– В числе прочего, тоже мое имя.
– Вы знаете рунопись?
– Немного. Но к чему все эти вопросы?
Незнакомец оставил мое недовольство без внимания.
– Кто направил Вам это письмо?
– Откуда я знаю? Я еще не читал.
– Но будете?
– Конечно, буду! В нем могут оказаться важные сведения.
– Важные, несомненно, важные… Вот только для кого?
– Для меня, для кого же еще!
– Знаете, я никак не могу справиться с любопытством, а потому… Тоже хотел бы ознакомиться с содержанием письма. В Вашем присутствии, разумеется.
– Что Вы хотите…
– Я прошу Вас пройти со мной.
Рука, на несколько мгновений вынырнувшая из складок плаща, показала мне медальон, такой же, как у Кайрена, но вместо идущего по следу пса на щите узора красовался раскинувший крылья орел. Плечо надзора. «Покойной управе» вообще не принято отказывать в просьбах, а уж столь любезным людям…
– Надеюсь, Вы не будете оказывать сопротивление? Не хотелось бы тревожить посетителей.
Одновременно с его словами двое молодцов, куда более крупных, чем их начальник, выдвинулись из углов зала ближе к дверям. Да уж, сопротивление… Я похож на идиота? Положим, похож, но не в этом смысле.
– Как пожелаете, heve. Конечно, я пройду вместе с Вами. Позвольте только сказать несколько слов этой hevary.
Он кивнул, но все же не стал скрывать, что прислушивается, и очень внимательно. Я повернулся к Ливин.
– Мне сейчас нужно будет уйти вместе с этим человеком. По делам. А Вам лучше отправиться домой.
– Но…
– Как только освобожусь, я непременно выполню все свои обещания.
– Вы…
Она стояла, хлопала ресницами и ничего не понимала. А собственно, что могла понять девушка, приехавшая из тихого городка, почти деревни, никогда ранее не сталкивавшаяся с государственными людьми? Но если пауза затянется… И Ливин, и я лишимся шанса на благополучный исход дела.
– Домой иди… Дура!
Прозрачные глаза мгновенно наполнились слезами. Девушка всхлипнула, тряхнула головой и выбежала из управы, забыв о боли в ноге. Человек из Плеча надзора ухмыльнулся, но ничего не сказал, кивком предложив мне следовать за собой. Так мы и шли через город: впереди щуплый незнакомец, успевавший раскланиваться со встреченными знакомыми, коих оказалось великое множество, в двух шагах позади – я, а следом двое молодцов на тот случай, если наберусь смелости, а точнее, дурости попробовать сбежать. Нет уж, лучше удавиться собственноручно: и проще, и быстрее. Наверное. Может быть.

Нить шестнадцатая.

Друзья и враги -
Лишь стороны монеты.
Рискнешь подбросить?

Хоть я и старался думать на ходу, но ничего путного из сей затеи не вышло, очень, кстати, меня расстроив: если припомнить, что самые удачные мысли приходили мне в голову именно во время прогулок, получается… Разучился. За одну минуту – ту самую, в течение которой лицезрел медальон «покойной управы».
Как ни странно, любой человек, будь он совершенно безвинен или по самое горло запятнан следами злодеяний, даже попадая в руки дознавателей, начинает дрожать от страха. Что уж говорить о ласковых и чутких пальчиках служек из Плеча надзора! Тут не только дрожь, а целое телотрясение происходит. И самое странное, никак не можешь себе объяснить причину страха. Ведь они, по сути своей, те же самые люди, может быть, твои соседи по улице, в обычное время вы можете очень мило беседовать друг с другом или вовсе подружиться, но стоит вашему собеседнику вытащить из кармана или из-за пазухи цепочку с медальоном, все. Непонятный, но необоримый ужас.
Я-то чего боюсь? Подумаешь, получил письмо от кого-то из эльфов, с кем не бывает? Положим, ни с кем, но это мелочи. Но ведь все можно объяснить! Наверняка, проделки Гебара. Только не знаю, он ли надоумил одного из своих близких соседей сие написать и отправить мне, или они сами с какого-то перепугу (а скорее, с перепоя) решили заняться писаниной. Да и вообще, о чем в нем может идти речь? Жаль, не умею хотя бы бегло читать по-эльфийски. Дома, конечно, имеется перевод и расшифровка рун, так что можно, при очень большом желании, разумеется, прикинуть, какой смысл содержится в письме, но проще обратиться к знатоку. Есть один такой в Нэйвосе, правда, его услуги никогда не были мне по карману, но ради такого случая… А совсем замечательно будет, если управские служки сами его пригласят и оплатят труды. Вот только мне все равно придется присутствовать. И более того: коряво переписывать каждую руну на другую бумажку, потому что эти надменные эльфы…
Нет, не спорю, придумано замечательно. И осуществлено не менее талантливо. А на деле ведь проще простого! Если известно имя и кое-какие подробности о человеке, письмо можно написать таким образом, чтобы прочитать смог только истинный получатель, но больше – никто. Недаром же считается, что имя может многое рассказать о своем владельце, а некоторые полагают, что именно присвоенное нам при рождении сочетание букв и звуков определяет нашу дальнейшую жизнь. Утверждение непроверенное, но что-то в нем есть. Что-то правдивое той самой правдой, которую трудно выразить словами, но которую всегда душа чувствует. Так вот, эльфы, беря за основу имя и прибавляя к нему свое собственное впечатление о получателе, каким-то магическим образом вкладывают это в строки своих рун, в результате чего любой из тех, кто не должен узнать, о чем пишется, увидит только перебегающие с места на места закорючки. И как не пытайся отследить их перемещение, все равно, в нужном порядке они выстроятся и замрут, лишь когда письмо предстанет перед очами получателя. И только перед его очами: остальные все равно увидят бесконечный хаос. Наверное, и на печати…
Да, там, скорее всего, руны тоже скакали с места на место. Недаром же надзорный нарочно спросил о том, мне ли это письмо предназначено. Но каким образом эльфам удалось? Они же ни разу меня не видели, не слышали, не… Читали. Гадский Гебар подсунул им мои переводы? Я его убью, честное слово, убью! Хвастался, небось, нашими совместными трудами перед кем-то, а теперь мне прислали письмо, в котором написано что-то вроде «бросал бы ты это дело парень, пока тебя на смех не подняли». Точно, так и есть. Читать уже не хочется. Корпеть над переводами – тем более. А стыда-то сколько будет, когда местные служки узнают, о чем говорится в письме…
Кстати, почему меня никто не допрашивает? Оставили одного в комнате… Ну, не в комнате, а в камере, но по отсутствию в ней какой бы то ни было мебели – ни лавки, ни лежанки – можно сделать вывод: долго я здесь находиться не буду. Правда, верхнюю одежду забрали. Хорошо хоть, сапоги оставили: через щели в дощатом полу тянет сыростью. Можно сесть, но не хочется. Да и плохо видно, что творится на самом полу, потому что сквозь решетку продолговатого отверстия в стене над дверью проходит факельного света ровно столько, чтобы моя фигура (если, конечно, не прилягу прямо у порога) была ясно различима глядящему в дверное окошечко.
Впрочем, задержка мне только на руку: если Ливин сумела внятно рассказать о произошедшем в Письмоводческой управе, можно надеяться, что Кайрен уладит недоразумение, я ведь ему уже объяснял касательно своих занятий в свободное время. Хотя, даже если не сумела, попробую сам убедить надзорного. В конце концов, ничего противозаконного в том, чтобы получать письма от эльфов, нет. Выглядит подозрительно, согласен. Особенно в свете постоянных размолвок с этими непонятными обычному человеку существами. Правда, до войны не доходит (и вряд ли дойдет), но чем аглис не шутит… Стойте-ка! Все эти выводы хороши, просто замечательны, но я упускаю главное. Причину.
Письмоводители по собственной воле и стремлению не сообщают в «покойную управу» о том, кто кому пишет и от кого получает послания. Более того, чтобы получить право на ознакомление с чужой перепиской, нужно предъявить и доказать серьезные на то основания, вроде угрозы государственной безопасности или чьей-то жизни. Или нужно знать, что в ворохе писем скрывается нечто, возможное к представлению злоумышлением. Что же получается? Надзорный знал об эльфийском письме еще до того, как я пришел в управу. Собственно, поэтому он там и находился. Ждал меня. Значит, ему было сообщено заранее. Кем? Кантой? Краснолицая, конечно, меня недолюбливает, но не настолько же, чтобы сдать в «покойную управу». Или настолько? Нет, верится с трудом. К тому же она, как сейчас понимаю, выглядела донельзя испуганной, а не торжествующей. Тогда… Кто-то интересовался моей перепиской. Зачем? В ней нет ничего ценного. И никогда не было. И преступного тоже ничего нет. Да, это клятое письмо доставило волнений, но все непременно разрешится! Если…
В коридоре раздались шаги и голоса. Идут двое. И разговаривают, нисколько не смущаясь того, что их могут слышать те, кто находится в камерах. Но ведь это может означать… Я никому не смогу рассказать об услышанном просто потому, что не выйду отсюда. Никуда и никогда.
– Я сделал все, как ты просил, Сим. Не думаю, что парня можно обвинить в чем-то достаточном для долгого задержания: тебе повезло, что heve Лисад сейчас в отъезде, а кроме него никто не прочтет письма. Хотя сомнительно, чтобы там было написано что-то серьезное.
Кажется, тот самый надзорный, что привел меня сюда. Но кто с ним?
– Да мне плевать, что там написано! Хоть поздравление по поводу наступающего Зимника! Главное, что этот идиот попал в мое распоряжение хотя бы на несколько дней.
А вот этот голос мне, в отличие от первого, знаком лучше. Только где я мог его слышать? Слегка визгливый, скользкий, словно масло. Я точно его знаю. Это…
Лязг засова. Скрип открывающейся двери.
– Ну что, щенок, не хотел говорить по-хорошему? Поговорим по-плохому.
Салим. Довольный. Почти победоносный.
Он остановился, не переступая порога: видимо, все же опасался, что могу попытаться напасть, а в коридоре, рядом с охранниками, стоящими у каждой камеры, спокойнее. Надзорный не стал мешать своему, похоже, давнему приятелю и стоял за его спиной, чуть в стороне, позволяя, впрочем, рассмотреть скучающее выражение на своем лице.
– Что Вам нужно?
– Ты знаешь, что мне нужно. И теперь расскажешь. Все-все! А уж я позабочусь о том, чтобы у тебя появилось желание это сделать!
– Только не переусердствуй, Сим, – предупредил надзорный. – Он внесен в списки задержанных, а поскольку обстоятельства задержания достаточно серьезны, должен будет предстать перед дознавателями. Как прикажешь мне объясняться, если ты его искалечишь? Да и женщина, которая была с ним, может обратиться в управу.
– Женщина?
– По виду, из провинции. Наверное, родственница или знакомая.
– Почему ты не взял и ее?
– А основание? – Надзорный взглянул на своего приятели с сожалением. – Да, ты все же слишком давно ушел со службы, если забыл о бумажной возне.
– Ладно, отпустил, так отпустил… Хотя она не была бы лишней.
Салим улыбнулся так мерзко, что у меня появились позывы к рвоте. Хорошо хоть, желудок был пуст или почти пуст после раннего завтрака и не слишком давнего посещения отхожего места.
– Учти: у тебя не больше суток, даже уже на час меньше. Потом надо будет вернуть все в целости и сохранности.
– Но никто ведь не говорит, в какой сохранности, телесной или душевной, верно?
Надзорный нахмурился:
– Ты о чем?
– Я и не собирался допрашивать щенка обычными методами: он слишком хилый и может не выдержать. У меня есть кое-что другое в запасе. Кое-что, не затрагивающее целостность тела. А если заключенный сойдет с ума, скажем, от страха, это же неудивительно, верно?
– Неудивительно. Но ты говоришь о…
– Я пригласил Заклинателя.
– Дорогое удовольствие! – Присвистнул надзорный.
– Надеюсь, оно того стоит. Так что, – злорадное обращение ко мне, – готовься к скорой встрече!
Дверь захлопнулась, а я, теперь уже не обращая никакого внимания на сырость и холод пола, сел прямо на доски.
Он хочет допросить меня с помощью Заклинателя? Уж лучше бы пытал, право слово! От чрезмерной боли меня защитила бы печать Сэйдисс, которая, помимо всего прочего, чутко следит за моим телесным здоровьем, и если бы пыточных дел мастер перегнул палку, я просто потерял бы сознание. На все то время, пока боль не вернется в допустимые пределы. Соответственно, пока можно было бы терпеть, аглиса лысого бы от меня Салим дождался, а не ответов на свои вопросы!
А собственно, о чем он собирается спрашивать? Все так же терзать меня описанием средоточений? Я мог бы рассказать, но… не теперь. Теперь вообще боюсь открывать рот. После всего, что увидел, узнал и понял за последний месяц. Если проговорюсь, все будет кончено. В руки неизвестных, но несомненных злоумышленников попадет ключ к власти, полной и безраздельной.
А может, он уже в их руках? Потому Салима и прислали, чтобы он выспросил все о средоточениях? Как только порядок и механика описания станут известны, будут составлены описания для всех крупных и значимых городов, начиная с Меннасы, и их жители попадут под влияние. Чье-то. Если пришлецами командует какая-то из имперских служб, верных престолу, еще ничего, но если это противная сторона? Те, кто мечтает сменить династию, к примеру? Что же мне делать?
А что я вообще могу? Разве только разбить голову о стену. Но и то не выйдет: печать не позволит. Особенно в таком смятенном состоянии чувств. Только успокоившись, я мог бы попробовать… Хм. Заклинатель. Салим не может не знать о печати в моем теле: догадываюсь, как он вообще встрял в происходящее. Тот хозяин дома свиданий, Полту Стручок. Помнится, он обещал до меня добраться. Вот и добрался: заплатил кому-то из «вольных ищеек», чтобы разузнать о моих занятиях, привязанностях и прочем. Попасть в мэнор без моего согласия невозможно, оставалось что? Отправиться по местам, где я обычно бываю. На службу, к примеру. Скорее всего, ищейка разузнала по Регистру, в какой управе я получал жалованье, и стал наводить мосты. Разумеется, столкнувшись при этом с Салимом, который, не будь дураком, ухватился за возможность «дружить» со Стручком против меня. И к письмоводителям они могли заявиться уже вместе, подкупить Канту, которая видела, что в получаемых мной письмах частенько встречаются эльфийские руны, дождаться письма… Вот ведь повезло мерзавцам! А Гебара за такую подставу убью. Если сам останусь в живых после встречи с Заклинателем.
Но если Салим знает о печати… Ни один из Заклинателей не покусится на чужое имущество, потому что не хочет получить гору проблем. Конечно, случаются стычки, но они, как правило, затрагивают какие-нибудь мелочи, а не человеческую жизнь. Значит, ни к кому из кланов Салим обратиться за помощью не мог. Но есть еще Заклинатели вне клана. Отлученные . Не подчиняющиеся законам.
Хаос, Вечный и Нетленный! Кажется, для меня все кончено.

***

Витки широких ремней притянули к подлокотникам деревянного кресла мои предплечья, к грубо обтесанным ножкам – щиколотки. Голову закрепили в подобии тисков, чтобы, когда Заклинатель начнет работу, ничто не могло нарушить мою речь.
Салим с удовлетворением наблюдал, как меня колотит, и отпускал уничижительные замечания, хотя сам и понятия не имел о сути того, что будет происходить перед ним.
Можно подумать, я трясусь от страха! Трясусь. Но не я, а мое тело, помнящее времена разлучения с сознанием. Душа не боится. Уже нет. Подумаешь, какая ерунда – снова стать свободной! Правда, эта свобода будет означать забвение. Полное и окончательное. Я не боюсь кануть в небытие, но, Хаос, Вечный и Нетленный! Я не хочу. Теперь, когда после стольких лет появились надежда и желание жить, когда стал виден истинный смысл того, чему меня научили… Наверное, это жадность. Скаредность. Сквалыжность. Не хочу, чтобы все пропало зря! И передать знания некому, да и времени нет. Салим ничего не узнает. Ни-че-го. Сам дурак, сам выбрал тот единственный способ, который не приведет к успеху, даже крошечному. И деньги зря потратит. Много денег: отлученные  дорого берут за свои услуги. Впору смеяться, но губы не слушаются: подрагивают, как в лихорадке. Аглис задери, да меня, и в самом деле, лихорадит! От нетерпения встречи со смертью. Ну же, иди ко мне, бесстрастная моя, мы славно развлечемся! Вот только чей облик ты изберешь?
– Проходите, heve. Сюда, пожалуйста.
Фигура, закутанная в плащ. Капюшон надвинут на лицо, не разобрать ни единой черты, но сразу видно: Заклинатель. Потому что беспокойные струйки горячего воздуха маревом танцуют вокруг вошедшего.
– Хотелось бы приступить немедленно: у нас мало времени, – тут же подскочил Салим.
Заклинатель молча высвободил из складок плаща руку и раскрыл затянутую в черную перчатку ладонь всем понятным жестом. Взвесил полученный кошелек. Помедлил пару вдохов, спрятал монеты где-то в недрах, скрытых темным сукном.
– Вас устраивают мои условия?
Голос прозвучал глухо. Слишком глухо, чтобы я мог услышать в нем что-то, кроме безразличия. Но когда Салим рассыпался в заверениях, и Заклинатель откинул капюшон… Я даже перестал дрожать. На целый вдох. А потом снова затрясся.
Слегка вытянутое, незагорелое лицо с тонкими чертами. Огромные глаза насыщенного голубого оттенка с чуть опущенными внешними уголками, от чего взгляд вечно кажется грустным. Коротко стриженые черные волосы… А когда-то они были так длинны и прекрасны, что многие девушки завидовали человеку, стоящему сейчас передо мной.
Валлор. Заклинатель Хаоса. Отлученный .
Он сразу узнал меня. Впрочем, тому причиной даже не печать, которая – я чувствовал – откликнулась на вежливый вопрос. Своего главного врага узнаешь в любом обличье, не правда ли?..

…Мне летом исполнилось восемнадцать, Валлору – двадцать. Мальчишки, как есть мальчишки: взрослые люди не повздорили бы из-за пустяка, а если бы и повздорили, то не довели бы дело до поединка. Я не хотел принимать вызов, но Тайрисс смотрела такими восторженными глазами… Все беды с мужчинами происходят из-за женщин. Так было и так будет. Пока не кончится время. 
Просторная площадка далеко от домов, людей, животных – от всего того, чему может быть причинен вред. Обычная арена для поединков: скальная ограда высотой примерно в два моих роста, тихо журчащий ручей, скатывающийся по одной из каменистых складок. Под ногами хрустит песок. Стены вокруг кажутся цельными, но так бывает не всегда: проход, по которому мы достигли арены, запечатан за нашими спинами. Во избежание, в прямом смысле этого слова. Чтобы ни один из поединщиков не уклонился от выяснения отношений в отведенное правилами время. Впрочем, совсем не обязательно драться. 
– Ты по-прежнему не хочешь отменить вызов? 
Валлор отрицательно дергает подбородком. Конец длинной челки срывается со скулы, повисает в воздухе на невозможно долгое время, потом плавно возвращается на место. 
– Это глупо. 
Молчание, упрямое и грозное. 
– Что и кому ты хочешь доказать? Тайрисс все равно не смотрит в твою сторону. 
– Да, не смотрит! Она видит только одного человека в мире! 
– Если ты думаешь, что это делает меня счастливым, то ошибаешься. 
– Еще скажи, что она тебе безразлична! Скажешь? 
Глубокие голубые глаза пылают огнем отчаяния. 
Гад. Нарочно задает вопрос так, чтобы я не мог на него ответить правдиво. Конечно, мне не безразлична золотокосая девочка. Я люблю ее. В конце концов, она моя кузина! Но смешно и рано говорить о ней, как о женщине. Лет через семь, а то и больше, когда Тайрисс войдет в силу и в права… Тогда и будет смысл спорить о том, кому владеть сердцем красавицы. Но сейчас-то зачем тратить силы? 
Вздыхаю. 
– Не скажу. 
– Вот! – Валлор торжествует. – Но ты же знаешь, что Время Выбора еще далеко впереди, а сам потакаешь девчонке… Мог бы образумить ее, а не благосклонно взирать на танцы! 
Образумить? То есть, сказать: пойди, девочка, постой в сторонке, подожди, пока будешь достойна разговора с дядей. Представляю, что на это ответила бы Тайрисс! Спалила бы полдома. А может, и весь. И кто бы смог ее остановить? Уж точно, не Валлор! 
– Чего ты добиваешься? 
– Оставь ее в покое! 
– Я не причиняю ей беспокойства. 
– Причиняешь! Своим благодушием! Поклянись, что когда проиграешь, ты не будешь видеться с Тайрисс до ее совершеннолетия! 
Кажется, кто-то из нас, и в самом деле, зазнался. Но я ли? 
Насмешливо переспрашиваю: 
– «Когда»? Ты так уверен в успехе? 
Вместо ответа он опускает подбородок и смотрит на меня исподлобья, а струйки воды срываются со скальной подложки русла и змеями замирают в воздухе. 
Что ж, пора. 
Песчинки у моих ног начинают кружиться в хороводе. Медленно, плавно, своим шуршанием словно напевая колыбельную. Свиваются в кольцо, спиралью поднимаются вверх, обнимая меня. 
Ворон, наблюдавший за нами с кромки скалы, поднимается в воздух, делает круг над ареной и роняет перо. Клочок тьмы опускается все ниже и ниже, касается земли и… 
Поединок начинается. 
Водяные змеи Валлора бросаются ко мне, но встречают на своем пути других – песчаных, то застывающих стеклом, то сплетающихся шершавым руслом для отклонения водяного потока. Вверх, вниз, вокруг, насквозь – следить глазами за происходящим попросту невозможно. Мы и не следим, слушая песнь Хаоса в наших душах. Глазами мы лишь смотрим друг на друга, потому что проиграет тот из нас, кто допустит до себя оружие противника. Я – несколько капель воды. Валлор – щепоть песчинок. Как только означенный предмет окажется в волосах или на лице кого-то из нас, поединок будет считаться завершенным. Конечно, можно было бы сжульничать и притянуть песок со стороны, но… Жулики недостойны почета. Поэтому я, сформировав своих «змеек» в самом начале, не беру больше ни крошечки с арены. 
Как можно отбить струю воды? Поставить щит? Да, но есть маленькая проблема: ЭТА струя не разлетится каплями, потому что Валлор ни на долю мгновения не ослабляет контроль. То бишь, вода скользнет по щиту и может до меня добраться, если… Не успею отвести. И я отвожу. Строю из плотно прижатых друг к другу песчинок целые каналы, не забывая отправлять часть песчаных змей в атаку. 
Круговерть золотисто-серого и прозрачно-белого. Смертельно опасная круговерть: любая из струй пробьет человека насквозь. Мы знаем об этой опасности и принимаем меры. Да, собственно, и не стремимся убивать друг друга. 
Сколько проходит времени? Кто знает. Поединки не бывают долгими, но не потому, что Заклинатели быстро устают. Просто слабые места противника, если они имеются, становятся заметны на первых же минутах, а если знаешь, куда бить, зачем тянуть время? Так и я, уловив, что Валлор слишком долго морозит «змеек», рву на клочья своих в нескольких ладонях перед лицом противника. И одна из горстей песка успевает пробраться мимо зарождающегося ледяного щита, прямо в развевающиеся черные пряди… 
Он чувствует прикосновение чужого оружия, но прежде чем тело передает ощущения сознанию, а может быть, уже догадываясь о проигрыше, отправляет ко мне водяные струи, на лету превращая их в лед. Жест отчаяния? Наверное. Ничем иным не могу объяснить вопиющее нарушение правил: атаковать можно только не преобразованной материей. Потому что я тоже мог бы сплавить песок в острые клинки, но ведь не делаю этого! 
Ледяные стрелы, рассекающие стонущий от боли воздух. Страх в глазах Валлора. Чего он боится больше: моей возможной гибели или собственного наказания, которое последует, когда я предъявлю доказательства? Разве это так важно? И навстречу льду отправляется раскаленный докрасна песок, впивается в гладкие бока замерзшей воды страстными поцелуями, жжет, плавит, топит… 
И проходит насквозь, пропуская ко мне лишь брызги. Холодные, но безвредные. Я смеюсь, подставляя лицо нежданному в конце осени дождю. И Валлор, глядя на меня, тоже улыбается. Несмело. Не слишком тепло. Но уже – понимающе…  

…Писарь раскладывает на столе чистые листы бумаги, обмакивает кончик пера в чернила и замирает в ожидании первых слов, которые должны быть сохранены в записях.
– Приступайте же, heve!
Салим только что не переминается с ноги на ногу. Валлор позволяет себе усмехнуться: чуть-чуть, самыми уголками рта:
– Я уже приступил. Если Вы желаете, чтобы он оставался в здравом рассудке, нужно действовать правильно.
– Но откуда я могу знать…
– Что я работаю? Извольте, подскажу. Следите за его ртом: как только из него покажется струйка слюны, это означает, что все почти готово.
Струйка? Это еще слабо сказано! Будет целые реки, и не только слюны: напрасно Салим не захватил с собой надушенных платков, потому что вдыхать аромат испражнений не слишком-то приятно.
Но Валлор, и в самом деле, работает, я чувствую. Точнее, перестаю чувствовать: пальцы ног и рук уже не слушаются меня, да и прочие мышцы расслабились донельзя, странно, как еще не оплыли неудавшимся кухарке студнем. Глаза несколько вдохов беспомощно вращались, но все же остановились, уткнувшись взглядом куда-то в пол, наискось. Славная, должно быть, картинка! А вот и слюна пошла: единственным, чем я еще могу управлять, так это головой, но и то в основном только слушать и говорить. Сглатывать, например, не могу, потому что это уже по другой части.
– Все? Можно начинать допрос?
Салим, оживленный, по своему обыкновению.
– Как пожелаете.
Валлор, все такой же бесстрастный. Не вижу никого из них, а жаль.
– Как создаются описания средоточений? Рассказывай!
– Как-как… Каком вверх.
Язык плохо слушается, но думаю, мой ответ оказался понятен всем. Салиму уж точно: живчик взвился, как укушенный.
– Что он говорит?!
– То, что Вы хотели услышать. Наверное.
Подозреваю, в этот миг Валлор снова улыбается. Тонко-тонко. Сочувствующе.
– Он должен отвечать на вопросы!
– Он отвечает. Возможно, Вы неправильно их задаете.
По тени на полу понимаю, что надо мной кто-то склоняется.
– Какое сейчас время года?
А, это Валлор решил пошутить. Что ж, подыграю.
– Зима.
– Какой месяц?
– Око Аурин.
– Видите? Он вполне внятно отвечает на внятные вопросы. Попробуйте снова.
– Описания средоточений. С чего Вы начинаете, когда собираетесь их делать?
– Выпиваем по кувшину эля. Обычно. Если нет денег на что покрепче.
Кажется, Салим начинает рычать. Валлор ухмыляется:
– Вы снова допустили ту же ошибку. Спрашивайте четко и прямо, по предмету.
– Как я могу спрашивать четко и прямо, если не знаю, что такое это клятое средоточение! – Взрывается живчик, переходя на визг.
– Чем тогда я могу помочь?
– Он так и не будет отвечать?
– Он отвечает так же, как его спрашивают.
– Да что тогда в Вас толку?!
– Я ослабляю волю и устраняю сопротивление, но я не обязан решать Ваши проблемы вместо Вас.
– Верните деньги!
– Увы, не могу. И Вам не советую нарушать договоренность.
В голосе Валлора ленивой кошкой выгибает спину угроза.
– Да-да, конечно! – Салим идет на попятный. – Конечно, Вы не можете, но тогда… Уничтожьте его рассудок! Сделайте из него слюнявого идиота!
– Куда уж больше-то…
Это точно: слюна течет, не останавливаясь, и, наверное, я весь уже ею залит. То еще зрелище, насколько могу представить.
– Он не должен остаться в здравом уме! Хоть это Вы можете?
– Могу, разумеется, но только с тем, кто никогда не сходил с ума.
– Как это?
– Не хотелось бы утомлять Вас пояснениями, тем более, многого Вы и не сможете понять… Говоря проще, можно сдвинуть с места рассудок, который стоял. Но если ум человека уже был когда-либо поврежден, он становится гибким, как тетива лука: сколько не натягивай, она все равно вернется обратно.
– Тетиву можно порвать!
– Да. Со временем. Но как раз его у Вас, кажется, и нет…
Одновременно со словами Валлора распахнулась дверь, и комната, судя по топоту, наполнилась людьми.
– Что здесь происходит? Какое право Вы имеете на проведение допроса? Взять его!
Шум, гам, всеобщее волнение, через которые пробивается пронзительный крик.
– Тэйлен!
Она шарит пальцами по моему телу, словно пытается что-то найти, тискает, гладит лицо, старается заглянуть мне в глаза, но это слишком трудно сделать. И слава Хаосу! Какой идиот пустил сюда Ливин?!
– Что с ним? Скажите, умоляю вас, он умер?!
Лучше бы умер, честное слово. Но Валлор не может и не хочет лгать:
– Нет, hevary. Он жив и довольно скоро будет в полном порядке. Насколько это возможно.
– Когда?
– Если Вы не будете мне мешать, скоро. Если будете… Можете и не дождаться.
– Да, конечно, делайте, что должно! Но Вы обещаете?
– Что?
– Он поправится?
– Будьте любезны увести эту женщину, кто-нибудь!
О, она и Валлора довела. Славная у меня будет жена… Если, конечно, ответит согласием.

Нить семнадцатая.

Мечтаешь любить?
Научись быть любимым,
Хоть самим собой.

Наверное, как только люди научились размышлять, они начали задумываться о связи души и тела, двух совершенно разных, но имеющих смысл только в сочетании вещей. Тело – предмет сугубо материальный, доступный во всех ощущениях: его можно увидеть, пощупать, лизнуть, куснуть и даже понюхать. Не говоря уже о том, что оное тело может так вам наподдать, что мало не покажется. С душой сложнее. Она, во-первых, невидима. Во-вторых, не имеет материального воплощения. В-третьих (вытекающих из вторых), вкуса у нее тоже нет, потому что пожевать и проглотить нечего. Да и пытаться уловить ее аромат носом тоже бесполезно. В общем, штуковина получается странная: вроде почувствовать невозможно, но тем не менее, что-что, а наличие души определяется сразу. По живости тела. Потому что как только двое этих любовников расстаются друг с другом, жизнь прекращается. Правда, какое-то время тело еще может создавать видимость живого (то бишь, теплого и дышащего), но недвижного, как камень, предмета. Какое-то время… Недолгое, чего уж греха таить.
Так вот, с давних времен люди определили, что живут только благодаря мирному соседству двух разных вещей в одной и той же точке времени и пространства. Но если вещи не являются единым целым, их можно разделить, не так ли? Причем, разделить без особого ущерба для каждой из них. Если не усугублять, разумеется. Именно на этом предположении и основывалось искусство Заклинателей Хаоса вести допросы. Точнее, Заклинатели лишь готовят допрашиваемого для искомого действа, приводя в такое состояние, когда у него отсутствует возможность для сопротивления.
Что используют палачи в своем деле? Боль и ее отражение в сознании жертвы. Но изначально порождается боль телесная, приходящая извне, и только долгим и скучным путем она достигает души, заставляя человека переживать страдания полнее и ярче, чем это происходит в действительности. Проще говоря, задействуется воображение. Поэтому, кстати, пытки далеко не всегда приводят к желаемому результату: если человек в достаточной мере владеет своими мыслями, он способен отделить боль телесную от душевной, и тогда даже самый искусный палач окажется бессилен. Но Заклинатели действуют иначе, заставляя испытывать боль и страх не только тело, но и душу. Конечно, им в немалой степени помогает укоренившееся в умах представление о всемогуществе Детей Хаоса. Кстати, имеющее под собой основание, но не об этом речь…
Когда жертва узнает, что предстоит встреча с Заклинателем, ее охватывает ужас, впитанный еще с материнским молоком и усугубленный бабушкиными сказками о чудовищах, способных в единый миг уничтожить целый город. Таким образом, еще до начала допроса сознание человека оказывается расшатанным, ожидающим любого поворота событий, но, заметьте, поворота только к худшему. Как ни убеждай, как ни успокаивай, не поможет: допрашиваемый будет готовиться к чему-то ужасному и непонятному. И когда это «ужасное» начинает происходить… Приходит растерянность. Заклинатель не причиняет боли. Он лишь помогает той, что уже имеется, разрастись до огромных размеров. Помогает прорасти зерну Хаоса.
Достаточно малого: ослабить ниточки, связывающие тело и душу. Нарушить крепкие объятия, оставив касание лишь кончиками пальцев. Для того, кто никогда не расставался, угроза остаться в одиночестве – самая страшная. Страшнее даже смерти, потому что, умирая, мы все же чувствуем, что умираем цельными, духовно и телесно. А Заклинатель доказывает, что может быть и иначе. Более того, когда опытный мастер ослабляет связь души с телом, он к тому же показывает, как тело начинает гибнуть. Но ведь связи не порваны окончательно, верно? И сосуд, стенки которого еще помнят теплую ласку вина, начинает умолять: вернись! Вернись, пока это возможно!.. Мало кто устоит перед отчаянными просьбами тела. Только тот, кто уже расставался с ним, да и то, вряд ли. Мне, к примеру, было страшно, хотя я совершенно точно знал: вернусь. Точнее, буду возвращен, что бы ни случилось.
– Ладно, хватит разыгрывать из себя хладный труп: все в порядке. Я проверил.
– Знаю.
– Тогда почему…
– Я могу получить хоть немножко покоя?
– Оно тебе надо?
Валлор сидит в кресле, закинув ноги на стол, а taites, которые мне подарила магичка из Кенесали и которые я любовно разложил на покрытом платком блюде, кружатся в воздухе, выстраиваясь затейливыми цепочками, разлетаясь в стороны, снова приникая друг к другу.
– Смотри, не растеряй.
– За кого ты меня держишь?
«Капли» падают на стол и, скача по нему, как зайцы, добираются до блюда, где, недовольно потершись боками, наконец, застывают в неподвижности.
Я сажусь на постели и свешиваю ноги вниз. Все-таки, ощущения еще не стали прежними: пальцы кажутся онемевшими, шея немилосердно затекла, а желудок совершенно явственно крутит. Впрочем, он пустой, и с этой стороны неприятностей не грозит. Но по меньшей мере сутки уйдут на окончательное восстановление всего и вся.
Валлор ухмыляется:
– А ты обрадовался, когда меня увидел.
– Это было так заметно?
– Для меня – да. Хорошо, когда есть друг?
Отрицать очевидную правоту? Ни к чему.
– Хорошо. Но я был готов встретить любого Заклинателя.
– Так-таки и любого?
– Да, с тобой мне повезло, не спорю. Но если бы нашелся другой отлученный , что изменилось бы?
– Исход.
– Самое большее, я мог умереть.
– Этого мало?
– Этого недостаточно для страха.
Валлор опускает взгляд.
– Да, ты не боялся смерти. Но ты боялся чего-то иного, более ужасного по твоему разумению. И когда увидел меня, в твоих глазах на мгновение вспыхнула такая радость… Ты нашел что-то важнее жизни?
– Да.
Голубая глубина глаз Заклинателя снова смотрит на меня.
– Я нашел ее смысл. Для себя…

…Лето в северных провинциях скоротечно, но и оно в силах подарить тепло телу. Вот только не каждый способен ощутить это самое тепло в полной мере. Я не способен. Пока. И возможно, никогда не научусь это делать: кутаюсь в плащ, спрятавшись между камнями от ветра. Но не от Валлора. 
– Я пришел попрощаться. 
– Знаю. Одобрить не могу. 
– Но ты понимаешь? 
– Понимаю. Только я бы так не поступил. 
Голубые глаза сияют робкой мольбой: 
– А как бы ты поступил? Как? 
Пытаюсь пожать плечами. Не получается. Точнее, движение мысли все же передается телу, но становится не изящным жестом, а судорогой. 
– Это неважно. 
– Не знаешь… А раз не знаешь, то не осуждай других! 
– Кто-то говорил об осуждении? Я всего лишь не одобряю. 
– Почему? 
С завистью оглядываю статную фигуру Валлора. 
– Потому. 
– Не веди себя, как ребенок! 
– А как я должен себя вести? 
Он нарочно меня злит, что ли? Встаю, оказываясь ростом всего лишь по грудь моему недавнему противнику. 
– Кого ты видишь, Вэл? 
Задираю голову, чтобы поймать его взгляд. 
– Скажи, кого? Только не лги! 
Он молчит. Слишком долго, заставляя меня самого отвечать на свой вопрос: 
– Ты видишь двенадцатилетнего мальчишку, еще не оправившегося от лихорадки. Слабого, никчемного и бесталанного. А хочешь, чтобы этот мальчишка вел себя, как взрослый, к тому же облеченный могуществом? Это невозможно. 
– Тэл, ну какая разница, как ты выглядишь? Ведь внутри ты… 
– Внутри? – Следовало бы горько рассмеяться, но в исполнении ребенка подобный жест выглядел бы смешным, а не трагичным. – Внутри я точно такой же. Я ничего не могу, понимаешь? Я больше НИЧЕГО НЕ МОГУ! 
– Ты так в этом уверен? – Валлор пытается избавить свой голос от тени сомнения, чтобы ободрить меня. Тщетно. 
– Я все испробовал, Вэл. Все, что только мог. Все, что знал сам и знали другие. 
– Но не может же случиться так, чтобы… 
– Душа только управляет. Тем, что есть. А мое… теперешнее тело не способно на игры с Хаосом. Я ничего не забыл, только все знания стали бесполезны. Они не нужны мне. Больше не нужны. Да и жизнь… 
– Тэл, не смей так говорить! 
– Почему же? А, ты не хочешь принимать на себя ответственность! Можешь не беспокоиться: никто тебя не винит. Я уж точно не в обиде. 
– Но все случилось из-за меня. 
– Брось! Я мог бы подхватить лихорадку, когда и где угодно. 
– Но простудился именно после того, как… 
Поворачиваюсь к Валлору спиной, чтобы спрятать глаза от его испытующего взгляда. Да, все началось с поединка. И если быть совсем уж честным с самим собой, то да: виноват голубоглазый Заклинатель. Но и я виноват не меньше! Зачем, с какой дурости устроил это ненужное омовение? Хотел спасти противника от наказания? Что ж, спас. Такой дорогой ценой, что стоит усомниться в целесообразности своих действий. Но кто мог предположить? Никто. Нелепая случайность. Усмешка судьбы, злая и беспощадная. 
– Тэл… 
– Ты сам ведешь себя, как ребенок. К чему этот каприз с отлучением? Все считают, что ты попросту сошел с ума. 
– Пусть. Я не могу оставаться частью клана. 
– Ага. Не можешь. Совесть взыграла. Честь не позволяет. И, с легкостью лишив клан одного Заклинателя, ты тут же удваиваешь потерю. Гениальный ход! 
– Ты… 
Оборачиваюсь, чтобы увидеть занесенную, но остановившуюся руку. 
– Вот-вот. Все, на что я теперь гожусь, это получать затрещины. 
– Тэллор… 
– Не называй меня так. Больше не называй. Прошу. Тэллора больше нет. И никогда не будет. Путь к сердцу Тайрисс свободен, но ты трусливо сошел с него. 
– А ты сам? Разве не поступаешь, как трус? 
– Это еще почему? 
– Отказываешься от своего имени, от своего места, от… 
– Я потерял их. Навсегда. Как ты не понимаешь? 
– Потерял? Да, возможно. Но ты не хочешь ни возвращать их, ни искать что-то другое! Ты даже не хочешь жить! 
– А разве это жизнь? Муки каждодневных воспоминаний о том, что было, и о том, что могло бы быть… Они слишком болезненны, Вэл. Они убивают меня. 
– Ты сам себя убиваешь! Что-то потерялось? Ну и пусть! Освободившееся место можно занять чем-то новым. Разве не так? 
– Новым… Нужно будет слишком много «нового». Это трудно. 
– Но не невозможно! 
Хмыкаю. 
– Такие речи пристали бы моему другу, а не врагу. Чего ты добиваешься, Вэл? Хочешь исправить ошибку? 
Он гордо раздувает ноздри: 
– А если и так? 
– Похвальное желание. Но ты забыл одну мелочь. 
– Какую? 
– Я тоже должен постараться, чтобы ошибка была исправлена. 
– И в чем трудность? 
Заглядываю в наполняющиеся надеждой голубые глаза: 
– Я не чувствую надобности так поступать. 
Он умолкает. Долго смотрит на пологие склоны холмов, покрытые нежным ковром травы. Потом все же переводит взгляд на меня. 
– Обещай хотя бы одно. 
– Что именно? 
– Ты не будешь пытаться досрочно окончить жизнь. 
Не могу удержаться от смеха, больше похожего на кашель, который мучил меня во время приступов лихорадки и пока продолжает мучить. 
– Пытаться? Досрочно? Ох, насмешил… 
Валлор хмурит брови: 
– Я чего-то не знаю? 
– Да, одной несущественной детали… Как ты думаешь, Сэйдисс, устраивая замену, старалась обеспечить успех дела? 
– Разумеется. Зачем иначе вообще было… 
– И как, по твоему мнению, она могла обеспечить в нужную минуту контроль над телом и духом моего сменщика? А? Ничего не приходит на ум? 
Валлор задумывается на несколько вдохов, а по завершении размышлений смотрит на меня с ужасом: 
– Хочешь сказать… 
– Она поставила печать. И заставила мальчика принести присягу. 
– Нет! 
– Да. Так что твои волнения относительно моей тяги к самоубийству не обоснованы. Даже если я очень захочу, ничего не выйдет. 
– И… Как ты все это принял? 
– Какая разница? Дело прошлое. 
Стараюсь говорить спокойно, а рука сама тянется дотронуться до груди, до подживающих рубцов, оставленных вспышкой яростного отчаяния. 
Валлор качает головой, но, к счастью, не сочувствующе: жалости я бы не перенес. 
– Прости, я даже не мог представить. 
– Почему? Это же самый очевидный и простой шаг. 
Долгая пауза завершается нерешительным: 
– А что чувствует она сама? 
Действительно, что ОНА чувствует? Я сам хотел бы знать, но, наверное, никогда не узнаю, потому что Заклинательница Сэйдисс свято хранит тайны своей души. Так же, как и плоды своего тела… 

…– И в чем он?
– Кто?
– Смысл.
– Ну, в двух словах не объяснишь.
– А ты попробуй в трех, четырех, пяти… Нам некуда торопиться.
Валлор поймал вспорхнувшую с полки шкафа и пролетевшую через всю комнату бутылку. Два рубиновых бокала – детища оринских стеклодувов – уже стояли на столе. Узкое горлышко склонилось над тонким, оправленным в серебро краем, и услужливо подставленный стеклянный бутон наполнился темной кровью южной лозы. Заклинатель взял свой бокал в руку, а предназначавшийся мне поднялся над столешницей и, ни на волосок не качнувшись, направился к кровати. Я взял из густых струй воздуха стеклянный сосуд, обнял высокие бока ладонью. 
– Подмораживал, чтобы не расплескать?
– Для надежности.
– Вообще-то, вино подают теплым.
– Как пожелаешь!
Не проходит и вдоха, как жидкость в бокале принимает ровно ту теплоту, которая считается среди знатоков наиболее выигрышной для наслаждения вкусом. Хорошо быть Заклинателем! При всех сложностях и недостатках преимуществ гораздо больше. Особенно приятных.
– Нравится?
Делаю маленький глоток.
– Недурственно, очень даже. Но ты ведь пришел не для того, чтобы распить со мной бутылку вина?
– Вообще-то, я пришел убедиться в твоем здравии.
– А вчера возникали сомнения?
Валлор усмехается:
– У меня? Ни единого. Но эта твоя девица…
– Она не моя.
– Как? Еще нет?
– Зачем спешить? Женщиной следует наслаждаться, как вином: пить понемногу, оставляя время на то, чтобы прочувствовать послевкусие каждого глотка… Питие залпом никогда не приносило ничего, кроме головной боли и прочих неприятных ощущений в теле. Согласен?
– Тебе виднее. Но она мила.
– Не ты первый это замечаешь.
– Вот как? – Голубые глаза настороженно сузились. – Она пользуется успехом?
– Пользовалась бы. Если бы вышла в город одна.
– А, так ты все же приглядываешь за девицей!
– Она гостья мэнора и находится под защитой печати. Кстати! У тебя не возникло трудностей?
– Ну, я же здесь, – гордо ухмыльнулся Валлор. – Мы договорились. Хотя, могу сказать честно: Сэйдисс превзошла саму себя. Накрутила такого… Любой здравомыслящий Заклинатель, не говоря уже о магах, обойдет это место стороной.
– Все так плохо?
– Плохо? Замечательно! Ты знаешь, что контур печати замкнут на тебя?
– Да неужели?
– Именно. И если в ворота ступит неугодный тебе человек… До дома дойдет только обугленная тушка. В лучшем случае.
– А в худшем?
– Сам проверяй.
Что ж, пожалуй, это приятная новость. Мой дом – моя крепость. И еще какая, если Валлор так высоко оценил хлопоты повелительницы.
– Отрадно слышать.
– Так что там со смыслом?
– Ах да, смысл… Он оказался очень прост. Смысл жизни состоит в том, чтобы она продолжалась.
– Как же тогда быть со смертью? Или ты рассчитываешь жить вечно?
– Вечно? Не смеши меня! Даже тела Заклинателей рано или поздно изнашиваются… Нет, я имел в виду не свою собственную жизнь, а жизнь ВООБЩЕ. Вокруг нас. Жизнь мира. Каждый из нас, разумеется, умрет. Кто-то раньше, кто-то позже. Но ведь мы можем позаботиться о том, чтобы наши жизни не прошли бесследно. Мы можем обзавестись своими детьми или, к примеру, спасти от гибели чужих.
– Нанизывать на нить жизни свои поступки, один за другим, как бусины… – Задумчиво подытожил Валлор, перебирая «капли» на блюде.
– Но нужно следить за их порядком и получающимся рисунком, иначе заклинание не удастся. Да, жизнь подобна taites: нас извлекают из потока небытия и на краткий миг доверяют рукам и фантазии плетельщика, а он составляет из наших судеб чары. Иногда смертоносные, иногда животворящие. Но чаще, конечно, по невнимательности портит свою работу и выбрасывает вон.
– И бусины смиренно принимают свою участь?
– Если не успевают понять, что способны на большее, да. 
– Но некоторые успевают и… А что, собственно, происходит дальше?
В самом деле, что? Рассказать Валлору о моем открытии? Нет, не стоит. Во-первых, он умеет влиять на Поток гораздо лучше и проще, а во-вторых, Заклинателю мало дела до угрозы, нависшей над простыми людьми. Рассказывать нужно кому-то другому. Но кому?
– Я кое-что узнал, Вэл. Кое-что очень важное.
– Мне будет интересно?
– Вряд ли.
– Тогда не утруждайся рассказом, – махнул рукой Валлор. – Кстати, я получил весточку от Сэйдисс.
– Добрую или не очень?
– А сам как думаешь? Когда печать забила тревогу, что могла решить повелительница? Тем более, прочитав мое вмешательство… Еле отговорился, клялся, чем только мог и, в конце концов, убедил не волноваться. Но она жаждет видеть тебя.
– Когда?
– Пришлет экипаж завтра или послезавтра. Будет тебе подарок к Зимнику.
Хм, подарочек… Впрочем, я ведь все равно не могу ослушаться.
Валлор поднялся на ноги, одернул камзол, разгладил намятые складки. Рукой.
– Почему не обычным образом?
– Привык, – улыбнулся Заклинатель. – Когда вокруг на сотни миль нет родичей, как-то не хочется выделяться из толпы… И народ приветливее, если обходишься с ним по-доброму. Сам-то долго привыкал?
Сам… Чего-чего, а времени у меня было предостаточно, но помимо этого выполнялось и другое условие: необходимость. А точнее, отсутствие выбора. Коридор, в котором я очутился, был слишком узок, чтобы метаться из стороны в сторону. Нужно было просто идти вперед. Или оставаться на месте, но второе быстро показалось мне скучным, и я… пошел. Не ожидая, что стенки могут, в конце концов, разойтись так широко.
– Уходишь?
– Да, прогуляюсь по дому, заодно предоставлю еще кое-кому возможность переговорить с тобой, – хитро подмигнул Валлор.
– Но ты остаешься?
– Придется: Сэйдисс желала видеть и меня, так что отправимся в родные края вместе.
Не знаю, впору пугаться или радоваться. Конечно, путешествовать будет не скучно, но не несет ли желание повелительницы неприятности для моего друга? Впрочем, он – мальчик взрослый, справится.
– Ладно, не скучай без меня!
Напоследок Валлор улыбнулся особенно лукаво, из чего можно было заключить…
А можно было и не заключать, потому что не прошло и минуты, как стихли шаги Заклинателя, и я снова оказался в комнате не один.
Ливин вошла без стука, по-хозяйски, но тут же смутилась собственной смелости и, опустив взгляд, прошептала:
– Как Вы себя чувствуете?
Я мужественно переборол искушение прикинуться больным:
– Хорошо. Почти так же, как прежде. Скоро поправлюсь совсем.
– Приятная весть.
Все так же в пол, с теми же интонациями скромной служанки. Ее поведение кренится то на один, то на другой борт, как корабль во время шторма. Интересно, почему?
– Вы пришли только затем, чтобы это услышать?
– Какие еще у меня могут быть желания?
Ну вот, а я полагал, что после беседы на улице, а тем более, после «чудесного спасения» из лап мерзопакостного пришлеца, между нами возникло… Нечто теплое и прекрасное. Ошибся. А, все понятно! Посмотрев на меня после трудов Валлора, девушка поняла, насколько я слаб и беспомощен. Следовало ожидать: женщинам нужны герои, доблестные, смелые, непокобели… то есть, непоколебимые. Незадачливый плетельщик с невнятным прошлым и не менее туманным будущим вряд ли сможет кого-то осчастливить. Все правильно. Так и должно быть. Матушка, конечно, разочаруется, но надеюсь, ругать Ливин не станет. А я… Переживу. Не началось, и слава Хаосу! Будет легче забыть.
– Полагаю, Вы хотите как можно скорее покинуть этот дом? Не смею задерживать. Матушка позаботится о том, чтобы Вы благополучно добрались до Энхейма.
– Вы… гоните меня?
К чему этот вопрос? Впрочем, понимаю: она, наверное, хотела остаться на празднества. В самом деле, веду себя невежливо.
– Я не настаиваю, чтобы Вы уезжали тотчас же, hevary! Конечно, встречайте Зимник в Нэйвосе. Просто мне показалось…
– И что же Вам показалось?
Она, наконец-то, поднимает голову. Прозрачно-зеленые глаза смотрят на меня застывшими подо льдом озерцами.
– После всего, что произошло… Помните, Вы собирались дать мне ответ? Так вот, можете забыть. Это было глупо и смешно. Я… Нам не стоит задумываться о супружестве.
– Почему? Вы можете сказать, ясно и четко?
О, голос становится тверже и громче. Злится? Не хочет признаваться в своих истинных чувствах? Что ж, избавлю ее от сей необходимости. Возьму весь труд на себя:
– Потому что я недостоин такой женщины, как Вы.
– Позволите узнать, чем вызван такой резкий вывод?
Строгая, как никогда, в эти минуты Ливин превзошла бы гордой осанкой даже императрицу, которой мы все в скором времени должны будем обзавестись.
– Вы проявили смелость и настойчивость, делающие честь любому мужчине. Я не способен на подобный подвиг.
– Вы хотите сказать, что не поспешили бы на помощь человеку, оказавшемуся в беде? Близкому Вам человеку?
К чему упоминание о «близости»? Ее нет, и не могло возникнуть. Были дурацкие и неудачные попытки флиртовать, не более.
– Я… Не знаю.
– Не знаете? – Нотки удивления переплетаются с горечью.
Хватит обманываться и обманывать, пора разложить все по полочкам.
– А что Вы хотели услышать? Что я сорвусь с места и побегу? Возможно. Но только в том случае, если буду уверен в своем шансе на успех. Хотя бы в малом, но лучше – достаточном для победы. Когда шансов нет, нет смысла и рисковать.
– Но ведь случаются чудеса? Или Вы в это не верите?
Кажется: еще немного, и она разрыдается. Что ж, пусть. Так будет лучше для нас обоих.
– Я верю только в то, что вижу собственными глазами и ощущаю своим телом. Все остальное – фантазии, которыми приятно грезить, но невозможно жить.
– Значит, Вы… не верили в спасение?
Хотела правды? Получи:
– Верил. До того момента, как узнал, кому и зачем понадобился мой арест. Я предполагал, что когда Вы доберетесь домой, непременно расскажете, что произошло, и если рядом окажется Кайрен, он поймет причину и поможет предпринять все необходимое для решения проблемы. Но затем положение осложнилось: выяснилось, что меня желает допросить человек, имеющий некоторое влияние и полезные знакомства в «покойной управе», причем допросить именно тем способом, который обеспечивал наибольшие шансы вытянуть из меня необходимые сведения. Вот тогда я понял, что моя жизнь приближается к окончанию, потому что после встречи с Заклинателем не должен был выжить. А вытащить меня до того момента из лап служек Плеча надзора… У Кайрена не хватило бы власти.
– И Вы… были готовы умереть?
– Мне не оставалось ничего другого. Появление Валлора было случайностью. Счастливой, не спорю. Но я не верил в спасение. Собственно, даже увидев, кто будет обеспечивать допрос, я все еще не мог рассчитывать на благополучный исход.
Взгляд Ливин блестел. От слез и от какого-то странного света, природу которого мне было никак не распознать.
– И Вы всегда вот так…
– Что?
– Все продумываете?
Пожимаю плечами:
– Очень часто. Я стараюсь не принимать необдуманные решения.
– И Вам не скучно?
Задумываюсь. Серьезно и основательно, после чего выношу вердикт:
– Пожалуй, нет. Чтобы тщательно взвесить все за и против, приходится поломать голову, и тут уж не до скуки!
Ливин опустила ресницы, помолчала, снова посмотрела на меня и улыбнулась, одновременно беззащитно и властно:
– Я всегда мечтала, чтобы у меня был именно такой муж. Умный и расчетливый.
И пока я пытался понять, что происходит, девушка подошла ко мне, остановившись лишь в шаге.
Поднимаю бровь:
– Вам нравится размеренность?
– Мне нравится уверенность.
– Я таковой не обладаю.
– Зато у меня ее в избытке. Хотите, одолжу Вам немножко?
– Это лестное предложение. Слишком дорогое.
– Я не потребую за него лишней платы. Только то, в чем нуждаюсь.
– Но хватит ли моих сил заплатить?
– Мы можем заключить сделку. На время. И если не будем довольны…
– Расторгнем ее?
– Именно.
Мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Но так не может продолжаться вечно: в какой-то момент мы понимаем, что слова перестают иметь значение. Дальше требуются действия. Но какие?
Ее ладонь мягко касается моего лица: пальцы нежно скользят по щеке вниз, на шею, к воротнику рубашки, и так полурасстегнутому, чтобы…
– Подождите.
Ливин недовольно хмурится.
– Что-то не так?
– Все так, но… Прежде, чем мы продолжим… если Вы, конечно, захотите продолжать… Я должен рассказать.
– О чем?
– Я не просто живу в этом мэноре, как управляющий. Я – его часть, потому что несу в себе печать моей повелительницы. Я принадлежу Заклинательнице Сэйдисс, от рождения и до смерти.
– Мне нужно будет делить Вас с другой женщиной? Я не против.
– Все не так просто. Мои дети, если таковые появятся, тоже будут нести в себе эту печать. И только через три поколения, если ни у одного из моих потомков в линии не будет принята присяга, они смогут быть свободными. Вы желаете своим детям и внукам подобной участи? Находиться в шаге от свободы, но не иметь возможности обрести ее?
Вместо ответа Ливин начала медленно ослаблять шнурки на тесном корсаже бледно-голубого платья. Когда они оказались распущены достаточно, чтобы добраться до нижней рубашки, девушка расстегнула и ее, обнажив грудь.
– Я не умею желать того, что невозможно.
– Вы хотите сказать…
Она кивнула и начала произносить нараспев:
– Вечный и Нетленный, Спра…
Я накрыл пальцами ее губы, заставляя замолчать. В зеленых глазах отразился страх, ибо нельзя прерывать обращение к печати: это может быть смертельно опасным.
– Не бойтесь, я все улажу.
Наклоняюсь к вздувшимся под нежной кожей шрамам и еле слышно шепчу:
– Спокойных снов…
Смотрю, как бархатистая поверхность становится ровной, придвигаюсь ближе и касаюсь губами ложбинки между упругими полушариями. Еще раз. И еще. Веду цепочку поцелуев вверх, к тонкому излому ключицы, к сильной шее, жилка на которой то замирает, то начинает биться, как бешеная. А где-то немного выше меня ждет розовая раковина маленького ушка, готовая услышать…
– Простите, что помешал.
Кайрен. С улыбкой во весь рот. Интересно, сколько времени он здесь стоит? Но я не успеваю отчитать нахала или посмеяться вместе с ним, потому что Ливин, невозмутимо возвращая края распахнутой рубашки на место, проходит мимо дознавателя и тоном министра, которому пришлось прервать государственные дела, бросает:
– Не помешали, а всего лишь прервали. Для того чтобы помешать, у Вас маловато талантов.
И девушка гордо выплывает из комнаты. Кайрен оторопело смотрит ей вслед, потом поворачивается ко мне:
– Надо же! У меня просто нет слов…
– Очень жаль: теперь я не смогу узнать, зачем ты вообще заходил.
Он хмурится, вдумываясь в смысл сказанного, потом хохочет:
– Пожалуй, вы друг другу подходите!
– Это просто замечательно, но я все же хотел бы знать. Расскажешь?
Дознаватель переходит на серьезный тон:
– Ты еще не забыл все свои выкладки про Поток и всякие волнорезы?
– Такое не забывается!
– У тебя есть возможность поделиться своей теорией с заинтересованным лицом.
– С кем еще? Учти, Кайрен: это очень и очень важные сведения, и доверять их первому попавшемуся, пусть даже умному и влиятельному человеку… а тем более, умному и влиятельному! Ты понимаешь, какими опасными они могут стать в недобрых руках?
– Понимаю, понимаю! – Хлопок по спине. – Первому попавшемуся, говоришь? А если это будет первое лицо Империи? Ну, или вскорости становящееся таковым?
– О чем ты говоришь?
– Тебя желает выслушать принцесса.
– ЧТО?!
– Вообще-то, она – лицо одушевленное, поэтому следовало бы переспрашивать не «что», а «кто».
– Заткнись! Значит, она все же приехала в Нэйвос?
– Какая тебе-то разница? – Ухмыляется Кайрен. – Главное, что она здесь, знает, что у тебя есть важное сообщение, и желает с ним ознакомиться. Ты же этого хотел, разве нет?
– Не совсем этого…
– Ну знаешь! – Он взмахивает руками. – Императора я для твоих нужд доставить не могу! Бери, что есть. Или принцесса тебя не устраивает?
– Устраивает, меня все устраивает! Но… Она же во дворце?
– Разумеется.
– Мне нужно будет идти во дворец?
Кайрен задумчиво морщит лоб.
– Ты отупел от счастья или от любви?
– Не смешно! В такой одежде, как у меня, по дворцам не ходят! Да меня и на порог не пустят!
– Думаю, сегодня особенный день, и для тебя сделают исключение.
– Что-то ты подозрительно довольный…
– Я счастлив! – Дознаватель смахнул несуществующую слезу.
– От чего?
– От знакомства с человеком, который будет держать доклад перед будущей императрицей… Все, хватит дурачиться: карета уже ждет.

Нить восемнадцатая.

Прощаясь с прошлым,
Не думай о будущем:
Оно подождет.

Ее Высочество, принцесса Мииссар назначила прием в Шелковом кабинете бывшей резиденции императоров Сааксана. Но у меня не оказалось времени, чтобы рассмотреть обитые матово мерцающими вышитыми полотнищами стены и ковер, на котором шелковыми нитями были вытканы сцены из жизни Герима, Первого и Единственного, потому что чопорная придворная (наверняка, по титулу не меньше, чем гецогиня) известила:
– Излагайте дело, по которому необходимо решение Ее Высочества, без промедления.
– Прошу простить мне вынужденную дерзость, но мои слова предназначены только для ушей будущей императрицы.
Придворная скривилась, но из-за спинки широкого кресла показалась затянутая в перчатку тонкая рука с веером, пластинки которого недвусмысленно щелкнули. Женщина подчинилась желанию принцессы: присела в глубоком поклоне и удалилась, одарив меня ненавидяще-презирающим взглядом. Но я, и правда, не мог позволить себе ни малейшего риска. Впрочем, до сих пор не могу решить, стоит ли посвящать кого-то в мои выводы. Собственно, всю дорогу до дворца мучился сомнениями. Пожалуй, даже сбежал бы, если бы не ехал в карете, окруженной гвардейцами, которые, боюсь, восприняли бы мой побег, как повод к немедленному убиению. Наверное. Может быть.
В нависшей тишине раздалось ехидное:
– Мало того, что не вернул деньги, лишил меня простого человеческого праздника, так еще и заставляешь ждать? Ну ты и нахал!
Я постарался поймать челюсть и вернуть на место прежде, чем принцесса покинула кресло и, грозно скрестив руки на груди, уставилась на меня. Наверное, можно было догадаться или предположить раньше, но, честно говоря, не донимал себя подобными раздумьями. Некогда было. Хотя сейчас все встало на свои места: и таинственность приезда, и нежелание останавливаться в гостевом доме, и манера поведения, и строгий папочка, и «скорп» в качестве охранника. Приютил у себя беглую принцессу? Запросто. Да еще и деньги с нее взял, не побрезговал. Кстати, о деньгах:
– Я уже говорил: оплаченные сделки не расторгаются.
– Я помню.
Она улыбнулась и жестом пригласила подойти поближе.
Тяжелые складки платья из темно-золотой парчи скрадывали угловатость далекой еще от расцвета фигуры и чудесно сочетались с поднятыми в высокую прическу медно-рыжими волосами.
– Этот цвет Вам больше подходит.
– Правда?
– Я похож на лжеца?
Сари хихикнула:
– Ты похож на идиота, особенно в этом наряде.
С наигранной обидой осматриваю свой обычный костюм: сапоги до колен, на длинной шнуровке, плотные штаны (чтобы заботами матушки ничего не отморозить), фуфайка из козьего пуха, а за неимением камзола – кожаная безрукавка.
– Чем он плох? Тепло и удобно, а это главное!
Принцесса вдруг протяжно и печально вздохнула.
– Что-то случилось, Ваше Высочество?
– Знаешь, мне было так хорошо у тебя. Так спокойно… И сейчас, когда ты вошел. Это что, какая-то магия?
– Не знаю. Возможно. Но я к ней не причастен!
– А мне думается, причастен. Потому что пока тебя не было, ее тоже не было.
Весенняя зелень глаз Сари смотрела так пристально, словно принцесса пыталась получить ответ самостоятельно, найти его где-то в глубинах моего взгляда.
– Мы обязательно поговорим об этом, Ваше Высочество, но сначала следует обсудить дела.
– Дела, дела! – Она уныло щелкнула веером. – Ты был сейчас просто копией первого министра. Таким же занудой. Сколько можно?
– Это очень важно. Важнее, чем Вы можете себе представить.
– Ладно, выкладывай. Только не слишком заумно: я же знаю, что ты можешь говорить понятно! – Подмигнула принцесса и присела на подлокотник кресла.
– Разумеется, как пожелаете, Ваше…
– Уши уже устали это слушать. Обращайся, как раньше: hevary. Ты так мило это произносишь, так мягко… В Меннасе говорят грубее.
– Хорошо… hevary. Вам ведь преподавали начала магии?
– Еще бы не преподавали! «В стране, где почти четверть граждан наделена магическим даром, а две четверти вполне способны творить заклинания искусственно, правитель должен быть сведущ во всех сторонах волшбы» – так вечно ноет мой наставник.
– И он совершенно прав. Но оставим бедного старичка в покое и…
– Старичка? – Протянул за моей спиной знакомый голос.
Я предпочел не оборачиваться, а дождаться, пока «скорп» сам появится в поле моего зрения. И он не преминул это сделать, скорчив жалобную гримасу:
– Моя госпожа, дозвольте обратиться с просьбой!
– Валяй.
– Мне только что, в Вашем присутствии, нанесли жесточайшее оскорбление. Позвольте наказать обидчика!
– Непременно. После того, как он расскажет то, с чем пришел, – милостиво разрешила Сари.
Маг растянул рот в радостной, но довольно жутковатой улыбке, долженствовавшей меня испугать. Я и испугался, но гораздо раньше, когда почувствовал за спиной чужое дыхание. Продолжать же пугаться было поздно, да и неуместно, потому следовало приступить к объяснениям:
– Я служил в управе, занимающейся описаниями средоточений магических ортисов в городах Империи, да, собственно, и продолжаю это делать, но уже на «вольной службе» под начальством уважаемого Гоира. Во время работы над очередным описанием…
– Стой, стой, стой! Поясни для начала, что это такое, – потребовала принцесса.
– Охотно. Все поселения людей возникают в местах, где проходит наиболее насыщенный Поток, но поскольку маги издавна сторонились простого народа, они сами себя этим отрезали от доступа к Силе. Свободные Источники довольно быстро были поделены между наиболее умелыми чародеями, но всем остальным тоже нужно как-то существовать, верно? И после того, как стала известна возможность извлекать из Потока так называемые «капли», чтобы с их помощью даже полуодаренный человек мог создавать заклинания, у городов возникла необходимость в собственных магах. Но позволять селиться просто так, без обеспечения безопасности и получения выгоды негоже, поэтому в недавнем прошлом одному умному человеку пришла в голову мысль о создании описаний магической обстановки в каждом из поселений, чтобы знать, сколько магов уже находится в границах города, и сколько, предположительно, можно туда допустить без ущерба для казны. Проще говоря, мы описываем действующие места извлечений  и те управы, лавки и прочая, где требуются «капли», а потом составляем рекомендации, сколько еще магов могу расселиться в городе и сколькие управы в таком случае смогут использовать в своей деятельности искусственные заклинания.
Принцесса слушала внимательно, «скорп» – с легкой ухмылочкой: мол, пусть развлекаются, раз сами чародействовать не могут.
– Это интересно. И наверное, нужно. Но я не очень-то понимаю важность описаний.
– Сейчас поймете! Описывая средоточение маленького городка под Нэйвосом, я столкнулся с рядом странных событий, которые привели к пугающему выводу. Вы помните «Уложение о разделении воли чужой и собственной»?
– Конечно.
– Помните, как строго карается подчинение воли?
– Да, но к чему ты клонишь?
– Магическое влияние можно отследить и установить его источник. Но существует способ подчинять себе другого человека, не воздействуя на него чарами напрямую, следовательно, никто не поймет причины внезапных изменений в поведении, списав их на положение луны и звезд или на помешательство.
– Ближе к делу!
О, вот и «скорп» оживился. Чудненько.
– Если маг во время извлечения будет удерживать в своем сознании определенную мысль-приказ, она войдет в память Потока, и если на пути течения окажется человек, чувствительный к колебаниям Силы, то он впитает эту мысль в себя. И выполнит отданный приказ.
– Все равно, что передавать по Потоку заклинания… – задумчиво продолжил маг.
– Да, точно так же.
– Это серьезно, но у Ваших выводов есть существенный недостаток.
– Какой же?
– Поток течет туда, куда ему угодно, и необходимо слишком много совпадений, чтобы произошло то, о чем Вы говорите! – Надменно заметил «скорп».
– Да, Вы правы во всем, кроме одного. Поток, действительно, течет туда, куда угодно. Но не только ему, а еще и тому, кто знает, как им управлять.
– Это невозможно! – Воскликнула принцесса.
– Еще как возможно! И для этого требуется сущая малость: вода, оставшаяся после извлечения , которую все равно выливают в помои. А между тем, если сосуд с достаточным количеством такой воды поместить на пути Потока, он изменит свое течение либо… разделится. И возможно, многократно. А потом соединит свои струи вновь, оказывая на место соединения сильное воздействие.
«Скорп» обжег мое лицо лихорадочным взглядом:
– Вы это проверяли?
– Да.
– Ошибки быть не может?
– Исключено.
Он опустился на одно колено перед притихшей принцессой.
– Все, что сказал этот человек, имеет огромное значение, подтверждаю. Сведения, только что изложенные перед нами, могут быть использованы и во благо, и во зло, но главная опасность состоит именно в том, что они МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ. Как Ваш наставник и советник, прошу: принимая решение, будьте чрезвычайно осторожны.
– Осторожны… – задумчиво повторила Сари. – Тот тип, устроивший допрос… Чего он хотел добиться?
– Ему необходимо было узнать механику составления описаний.
– Разве это так сложно понять самому?
– Несложно. Правда, требуется определенная подготовка ума, которую, насколько могу понять, способен провести далеко не всякий учитель.
– То есть, если бы ты даже все рассказал, он не смог бы воспользоваться полученными знаниями?
Не смог бы? Скорее всего. Но кто сказал, что Салим лично собирался ими воспользоваться? Нашел бы олухов, заставил изучить все записи, от буквы до буквы, глядишь, им бы и удалось разобраться, что к чему. Наверное. Может быть.
– Он – нет. А вот кто-то другой – вполне.
Принцесса растерянно складывала и раскладывала веер.
– Как все это не ко времени…
– Моя госпожа, беда всегда приходит вовремя, просто не ставит нас в известность о времени визита, – мягко заметил «скорп».
– Да, я понимаю… – Сари обдумала все услышанное и решительно выпрямила спину. – Необходимо провести следствие. В Меннасе ведь есть такая же управа, как твоя?
– Да, hevary. Кроме того, она – головная, и тамошние служки должны быть сведущи в составлении описаний больше нашего. Но, как можно догадаться, в столице дела уже контролируются заинтересованным лицом.
– Заинтересованным в чем? – Глаза принцессы сверкнули травяными клинками.
– В установлении собственной власти, полагаю.
– Заговор?
– Я ничего не утверждаю, hevary. Но мне кажутся странными внезапно возникшие настойчивые старания заполучить ключ к описаниям средоточений. Возможно, это всего лишь желание обогатиться, но… Учитывая выявившиеся особенности, лучше быть пуганым, чем беспечным.
– Ты прав. Нужно все тщательно проверить. И допросить этого… Твоего мучителя. Допросить с пристрастием.
– Если будет необходимо, Заклинатель Валлор готов предоставить свои услуги.
– Да, разумеется… А пока мы можем только ожидать результатов. Но я просила бы тебя не покидать Нэйвос надолго.
Я поклонился.
– Как пожелаете, hevary. Вы вправе приказывать, а не просить.
Принцесса усмехнулась:
– Приказывают слугам, а ты пока еще только мой будущий подданный.
– Моя госпожа, Вы не забыли о своем обещании? – Лукаво поинтересовался маг.
Сари недоуменно сморщилась:
– О каком?
– Ну как же! Heve Тэйлен оскорбил меня, назвав «старичком», и Вы обещали…
– Позволить наказать обидчика. Да, обещала. И?
«Скорп» торжественным шагом обошел вокруг меня.
– Ввиду возникших непредвиденных обстоятельств у меня появились кое-какие мысли на сей счет. Вам, моя госпожа, они непременно понравятся, но прошу время на их обдумывание.
– Насколько долгое?
– Вы ведь собираетесь уехать из города на несколько дней?
Откуда, аглис меня задери, маг об этом знает? Неужели Валлор проболтался? А впрочем, матушке он наверняка сказал о желании Сэйдисс, так что…
– Да. Но я вернусь к Зимнику.
– Вот тогда и поговорим о карах и наградах! – Довольно заключил «скорп».
Можно подумать, напугал! Я, если признаться честно, еще переступая порог кабинета, думал, что не вернусь домой. Потому что единственным разумным способом сохранения тайны является уничтожение всех ее обладателей. Конечно, личное знакомство с будущей императрицей и кое-какие оказанные услуги могли бы оказать влияние на мою участь, но вовсе не смягчающее, а усугубляющее, поскольку и дружбы между нами не было, и услуги носили тот характер, о котором не следует вспоминать. Так что, собственная смерть казалась мне хоть и печальным, но вполне закономерным развитием событий, а вот отсрочка вынесения приговора заставляла задуматься. Если не прибили сразу, значит, замыслили кару куда худшую, чем быстрая и сравнительно безболезненная казнь. Наверное. Может быть.

***

Поездка в присланном повелительницей экипаже могла бы вытрясти душу из кого угодно, но в моем случае получилось наоборот: каждый прыжок кареты был подобен удару молота, бьющего по шляпке гвоздя и только укрепляющего соединение. Ничего удивительного: после краткого расставания насмерть перепуганное тело старалось как можно быстрее восстановить каждую ниточку связи, и такая мелочь, как сумасшедшая езда, могла только помочь, но не помешать.
До начала Зимника осталось чуть больше половины ювеки. Будут празднества, гуляния с утра до ночи и с ночи до утра, веселое шипение эля в кружках, горячее вино, благоухающее пряными травами, раскрасневшиеся лица, веселая музыка, игры и забавы. Будет мой день рождения. Окончательный и бесповоротный.
Я рождался дважды. Оба раза в разгар «темной ювеки», но сначала это была душная ночь Летника, а потом ледяная тьма в середине Зимника. До восемнадцати лет я праздновал день своего рождения летом, а после двенадцати лет – зимой. Не понимаете, как такое может быть? Мне и самому до сих пор не понятно, но не «как», а «почему». Уверен только в одном: первый раз я родился Заклинателем Хаоса…

В ряду магов, повелевающих миром волшебства, зиждущимся на кражах глотков из струй Потока, Заклинатели Хаоса стоят особняком. Точнее, они только своей сутью принадлежат к магическому племени, потому что обладают способностью изменять мир по своему желанию, но вот то, каким образом это происходит… Стороннему наблюдателю не понять. Магу, не являющемуся Заклинателем, тоже. Потому что Заклинатели ничего не крадут и не занимают. Они играют предложенными игрушками. Хаосом.
Мир, который мы видим и чувствуем, кажется незыблемым и неизменным, сколько бы времени ни прошло: эти горы стояли до нашего рождения и переживут наших правнуков, а река, может быть, слегка обмелеет, но так и будет нести свои воды от истока к устью, облака все так же будут плыть то с запада на восток, то с севера на юг и обратно. Мы полагаем все существующее упорядоченным. Но в любой капле этого мира спит зерно Хаоса. В каждом, даже самом совершенном кристалле непременно найдется местечко, где порядок нарушен. Незаметно, неощутимо, невидимо обычному глазу, но явственно для Заклинателей, которые чувствуют присутствие Хаоса всем своим телом. И душой, которая сама состоит из хаоса воспоминаний, мыслей и чувств. Достаточно только поделиться ее частичкой с зерном – удобрить почву, пролить благословенный дождь, укрыть нежный росток от порывов холодного ветра, и… Порядок уступит место своему более древнему родственнику. Разумеется, на не слишком долгое время, потому что проращивание каждого Зерна отнимает у Заклинателя душевные и телесные силы, но если сравнить его траты с трудом обычного мага-поточника… Нет, сравнивать смешно: маг черпает Силу, но для него она чужая, непослушная, враждебная, и нужно не только творить с ее помощью заклинания, но и одновременно усмирять ее, а это требует вдвое больших усилий. Заклинатель же не борется. Он приглашает Хаос к игре, а играющие устают меньше, чем сражающиеся, ну а удовольствия получают много больше.
Хаос податлив. Он лежит в основе всего упорядоченного, которое можно разъять, вернув к первозданному хаосу, а потом снова собрать, хоть воскресив старые формы, хоть придумав новые. Чтобы прорастить Зерно, нужна толика душевных сил, которая непременно вернется сторицей, когда объятия Хаоса закружат вас в безумном, но таком прекрасном танце… Хаос игрив. Он всегда готов принять приглашение на одну-другую партию и не будет жульничать, если вы, в свою очередь, останетесь искренни и примете его целиком. И душой, и телом. Кто и когда первый раз почувствовал дыхание Хаоса и понял: вот оно, не нужно терзать Поток, не нужно искать, где он гуще, чтобы подмять под себя, нужно всего лишь принять изменчивость мира в себе самом? Не знаю. Легенды умалчивают его имя и кем он был. Но с тех пор возникли целые кланы Заклинателей – магов, не нуждающихся в точной сверке своих действий с силой Потока. Магов, способных творить заклинания где угодно, когда угодно и какие угодно, лишь бы хватило внутреннего хаоса, хаоса собственной души.
С ними невозможно воевать: бессмысленно. Любая армия, магическая или человеческая, может быть разбита одним-единственным Заклинателем. Это правители поняли быстро и потому избежали ненужных жертв. Но нельзя быть частью мира и не подчиняться его правилам, верно? Заклинатели получили привилегию жить так, как им заблагорассудится, в обмен на участие в жизни мира. Время от времени. К примеру, если требуется усмирить стихию или справиться с мором, люди прибегают к услугам Заклинателей. Правда, делают это не слишком охотно, потому что не любят щедро платить… Но надо признать, только поначалу цены были велики, а потом, с течением времени, когда торговля стала любимым занятием, Заклинатели тоже стали полноправными участниками этого азартного действа. Привычной частью, вызывающей у вас некоторую опаску, но лишь в том случае, если их наниматель не вы, а кто-то другой. Даже у трона Империи обычно стоит Заклинатель, и такое признание заслуг – великая честь. Я мог бы ее добиться… Нет, я должен был ее добиться, если бы не нелепая случайность…

Поединок с Валлором, закончившийся, как мне казалось, наилучшим образом, все же сделал свое черное дело: холодное омовение в конце осени, на морозном воздухе вызвало приступ лихорадки. Обычная простуда, которую жители северных провинций зачастую вовсе не замечают, для Заклинателя, не достигшего совершеннолетия, может оказаться смертельной, потому что только на двадцать первый год от дня рождения тело и душа становятся едины в своих устремлениях, и любой недуг можно излечить самому, своим собственным желанием, но до того… Не владея полностью собственным телом, не чувствуя каждую его пядь можно совершить непоправимое: прорастить лишнее зерно Хаоса в себе самом, а это приведет к разрушению, скорость которого будет нарастать с каждым вдохом. Иногда хватает и суток, чтобы полный сил Заклинатель рассыпался прахом только из-за того, что вмешался в неизученное и неосознанное. Влияние же извне полностью запрещено, по той же самой причине: опасность проращивания лишних Зерен.
Поэтому, когда я заболел, и стало понятно: обычные средства не помогут, Сэйдисс приняла решение, оказавшееся воистину судьбоносным. Она предложила использовать старый и проверенный способ лечения. Смену тел.
На самом деле, в этом нет ничего сложного для исполнения: берутся два человека, их души отделяются от тел до той степени, что позволяет еще сохранять жизнь, нить связи делится пополам – на парный якорь, и перебрасывается с тела на тело. Сначала одна часть якоря, и в этот момент оба тела и обе души оказываются связанными вместе, а потом – другая, снова обособляя пары, собранные уже совсем в ином порядке. Для полного успеха необходимо соблюдение некоторых условий, разумеется. Но они были соблюдены.
В качестве моего сменщика Сэйдисс выбрала двенадцатилетнего мальчика, первенца женщины, живущей в отдаленной от Энхейма и поместья деревушке, здорового и достаточно сильного для своего возраста, к тому же обладающего почти чистым сознанием. Говоря проще, ребенок был не большого ума, плохо говорил и для своих лет не отличался сообразительностью. Но именно это и облегчало задачу, потому что мало знающие меньше страшатся. Думаю, мальчик вовсе не испугался, когда к нему в дом пришла Заклинательница, предложившая его матери щедрую сделку: всего-то ничего работы, тело дать поносить, а взамен – вечное покровительство всему роду. Единственное, что требовалось, это принять печать Заклинательницы. Мгновение боли ради счастливого и безопасного будущего потомков? Каула была любящей матерью и согласилась без раздумий, разделив боль своего сына пополам. Мальчик остался в деревушке, я – там, где и жил, что тоже являлось непременным условием успешного обмена. Сэйдисс пригласила лучшего мастера, когда-либо практиковавшего смену тел. Он, в самом деле, оказался лучшим: я даже не заметил перехода. А потом и я, и мой сменщик погрузились в глубокий сон, потребный для скорейшего выздоровления. Но прошел месяц, и настала пора просыпаться.

***

Никто не мог предположить, что посреди зимы разразится самая настоящая гроза – с молниями, круговертью снега в отчаянно ревущих вихрях, с обвалами в горах и… в планах. Первые якоря мастер перебросил обратно, как ему показалось, удачно, но хаос, царящий в эти минуты в окружающем мире, внес свой вклад в действо, перепутав нити между собой так, что моя душа оказалась повторно соединенной с телом мальчика, а его душа, соответственно, с моим. И когда мастер бросил второй якорь… Он не улетел туда, куда был должен лететь. Он притянулся к телу, с которым уже был связан его брат-близнец. А мастер, посчитав, что все завершено, разорвал нити контроля. Окончательно.
Злая ирония случившегося состояла в том, что подобную смену тел удается провести только один раз: пока душа еще не испытала ужаса разделения и может поддаться на уговоры. Но второй раз сделать это она не согласится, поэтому к означенному средству прибегают только в крайнем случае, когда ничто другое не способно помочь. И когда я осознал ужас случившегося в полной мере… Я попытался умереть, потому что не желал жить в чужом теле. Нет, не так: не желал жить чужой жизнью. Но сначала… Сначала были муки второго рождения.

Сознание прояснилось почти сразу же после того, как якоря вернулись на место. Я понял, что бодрствую, но через вдох – мучительный и еле достаточный для того, чтобы наполнить легкие воздухом, ощутил, что… Ничего не ощущаю. То есть, я, определенно, находился в теле, но оно не желало мне подчиняться! Оно было совершенно незнакомым, каким-то маленьким, нескладным, неудобным. И непослушным. В ушах стоял гул, никак не складывающийся в понятные звуки, веки дрожали, но сколько я ни старался, не могли даже приподняться, губы застыли камнем, но и к счастью: мне удалось только еле слышно застонать… Прошло много часов прежде, чем тело перестало бороться с душой. Наверное, попросту устало. А может, смирилось с тем, что отныне сосуд наполнен другим содержимым. 
Помню, когда я открыл глаза, цветные пятна сложились в обеспокоенное лицо молодой женщины, которое засияло ярче солнца, как только мой взгляд стал осмысленным. 
– Мальчик мой… 
Она сжала меня в объятиях, и, пожалуй, именно тепло ее рук и губ, неистовое и радостное, стало тем первым лучом весеннего солнца, который начинает растапливать ледяные оковы зимы… 

Я заново учился ходить и даже превращать слова в звуки, заодно подхватив от Каулы забавный северный выговор, мягкий, как шуршание снега. Прошло больше месяца спокойствия, пока отрезанная снежными обвалами и заносами деревушка жила своей жизнью. Как потом стало известно, все это время тело, оставшееся в поместье, мое прежнее тело оставалось неподвижным, и мастер, не сомневавшийся в том, что все сделал правильно, усыплял волнение Сэйдисс рассказами о подобных случаях. Но время шло, душа мальчика постепенно привыкала к новому «дому», и однажды на рассвете Тэллор открыл глаза. А следом разразилась буря, в тысячу раз страшнее той, что изменила мою судьбу. Когда Заклинательница поняла, что произошло, она едва не снесла с лица земли все, до чего могла дотянуться. Как ее успокоили, до сих пор удивляюсь. И никогда не забуду той минуты…

Дверь распахнулась, ударившись о стену с такой силой, что едва не рассыпалась на отдельные доски. Каула испуганно повернула голову и в следующее мгновение упала на колени перед вошедшей. Сэйдисс, не обремененная шубой и прочими теплыми вещами, в одном легком платье, колыхавшимся на волнах раскаленного гневом и отчаянием воздуха, с растрепавшимися прядями длинных золотистых волос, шипящими не хуже змей, с горящими ярче любого огня глазами… Она смотрела только на меня. Один вдох, не больше. Потом небрежно бросила Кауле: 
– Вас ждет дом в Энхейме. Собирайтесь. 
И ушла, не потрудившись закрыть за собой дверь. Я был взбешен, но не мог не то, что броситься следом, вцепиться в тонкие складки и закричать: «Что ты наделала?!», поскольку еще очень плохо двигался… Я не мог произнести и самое короткое слово, мигом потеряв обретенную было ничтожную власть над губами и языком, потому что… Она не захотела меня обнять. Даже не дотронулась до меня. И тогда впервые в моей голове родилась мысль о собственной никчемности… 

Только к концу весны я научился справляться с новым телом. Не слишком хорошо, но уже довольно для того, чтобы не выглядеть припадочным. Правда, ловкость движений, как заявил осмотревший меня Заклинатель, сведущий в целительстве, и не могла стать той, первородной. А все по очень простой причине. Потому, что разница в возрасте между душой и телом оказалась слишком велика. Тэллор был совсем взрослым, близким к зрелости, давно прошедшим период естественного обучения владению самим собой, а Тэйлен еще находился в нем, к тому же, из-за слабого ума это обучение приносило мало плодов. Но я сделал все, что смог. Потом. Сначала же, услышав подтверждение невозможности исправить случившееся и, более того, узнав, что тело, которое занимаю, отмечено печатью Сэйдисс… О, какое бешенство родилось во мне! Рассудок заволокло пеленой ярости настолько, что я попытался разорвать самого себя на части… Конечно, меня скрутили, и довольно легко: двенадцатилетний ребенок против взрослых мужчин? Смешно! Несколько недель я провел связанный по рукам и ногам, что, разумеется, тоже не способствовало улучшению контроля над телом.
Меня никто не убеждал, никто не уговаривал. Вообще никто не посещал, кроме слуг, которым было приказано лишь исполнять свои обязанности, но не более. Словно Сэйдисс и все остальные хотели дать мне понять одну простую вещь: каждый из нас должен быть необходим, прежде всего, себе самому, а потом уже кому-то еще. Если собираюсь отправиться на тот свет, пожалуйста! Но лишь после осознания, почему.
Я много думал тогда. Собственно, мне больше ничего и не оставалось, кроме как общения с самим собой. Признаться, собеседник оказался неприятный: мелочный, злобный, завистливый. Сначала нам было хорошо друг с другом, потому что я плакался, а он услужливо подпевал, понося последними словами моих нехороших родственников. Но очень скоро злобство стало надоедать, ввиду своей абсолютной бессмысленности. Можно было сколько угодно ненавидеть, но что толку? У меня больше не было сил бросить вызов и победить, а проигрывать… Нет, это не по мне. Проигрывать больно и стыдно. И чем больше поединков проигрываешь, тем меньше начинаешь ценить себя. В самом деле, как можно ценить то, что не приносит никакого удовлетворения, а напротив, вызывает жестокие разочарования? Я принял, как данность, что единственный поединок, имеющий значение – поединок с судьбой – проигран вчистую, и нового такого же никто для меня не устроит. Принял и… смирился. По желанию Сэйдисс поступил в Академию, прошел тамошнее обучение, постиг ремесло плетения заклинаний, устроился на службу. Но все мои действия были навязаны мне извне. Как кукольник управляет марионеткой, дергая за ниточки: она, может, и рада бы не подчиниться, но если нити порвутся, кукла станет недвижной, потому что неспособна жить сама. Только заемной жизнью, жизнью умелых рук управляющего ей человека.
Я жил точно так же. Первые годы после нового рождения. Делал, что мне велели, даже не огрызаясь и не пытаясь ставить условий, потому что… Не чувствовал в себе ни силы, ни прав так поступать. В одно мгновение было потеряно все: семья, могущество, предназначение и даже любовь. Но пустое место никогда не остается свободным… Я заменил потери обретениями. Теперь уже – все.
Каула не могла не чувствовать неладного, когда в ее домике открыл глаза совсем другой человек, пусть внешне и похожий на Тэйлена, но внутри отличающийся от него больше, чем вода отличается от огня. Она понимала: случилось непредвиденное, но вместо того, чтобы удариться в слезы и требовать возвращения того, что у нее забрали, моя новая матушка приняла меня. Тратила свои силы, телесные и душевные, только бы я ни вдоха не чувствовал себя чужим. И у нее получилось. Мне не хотелось становиться частью этой семьи, но шли дни, месяцы, годы, и мало помалу жизнь перехитрила меня. Заставила попросту привыкнуть. А привычка – самая страшная вещь на свете. Я научился ценить чужое тепло и иногда пробовал делиться своим. Получалось, конечно, трудно и плохо, но даже младшие братья, взрослея, вовсю старались пользоваться моими советами, а значит, что-то мне все-таки удалось.
Во время обучения в Академии, отвлекшись от переживаний и погрузившись в мир знаний, я открыл для себя завораживающее искусство плетения заклинаний и безграничную силу taites, из которых можно было собрать все, что душе угодно. Да, мне больше не под силу было играть с Хаосом в своей душе, но создание упорядоченных структур тоже походило на игру. Точнее, на поединок: я бросал вызов, Хаос его принимал, и мы сражались, доводя порой друг друга до полного изнеможения. Но мы сражались не на поле боя, а на игровой доске, а значит, не было победителей и проигравших, был тот, кому удался красивый и сильный завершающий ход, и тот, кто отложил реванш до следующей партии.
Столкнувшись с капризами Потока в Кенесали, я обрел и свое предназначение. Возможно, кто-нибудь еще мог бы прийти к тем же выводам о способах управления Потоком, но если мозаика выложена именно для меня, негоже проходить мимо. Я и не прошел: собрал воедино все цветные осколки, которые заметил, и картина обрела смысл. Правда, узнанное только принесло в мою жизнь опасность, а, возможно, и скорую смерть, но главное успелось: будущая императрица знает, откуда может прийти угроза безопасности Империи и свободной воле ее граждан. Сари будет готова принять удар и отразить его, а это, согласитесь, немало для скромного плетельщика: научить уму-разуму принцессу…
И самое странное и неожиданное. Любовь. Не могу сказать, что пылаю к Ливин пылкой страстью, но не могу утверждать и обратного. Наш костер уже затеплился, а будет ли он полыхать пламенем в рост человека или мирно и ровно сгорит дотла, неважно. Я постараюсь поддерживать огонь в очаге. Чего пожелает девушка? Пусть решает сама. Если ее не отвратило от меня все пережитое, есть надежда, что дальше настанут лучшие времена. Счастливые? Наверное. Может быть.

Нить девятнадцатая.

Что лучше дома?
Только люди, что живут
В нем вместе с тобой.

– С возвращением! – Приветствовал меня старый слуга, помнящий мое детство, пожалуй, лучше меня самого.
– Я ненадолго.
– Конечно, ненадолго, – ворчливо проскрипел он, принимая теплый плащ. – Вы никогда теперь не приходите надолго.
– Только не говори, что скучаешь.
– Не буду. Все равно не поверите.
– Не поверю. С таким-то хозяйством и скучать? Где повелительница?
– У себя, как обычно. Доложить о вашем приезде?
– Повремени. Пожалуйста. Я хочу кое-кого навестить.
Валлор неодобрительно качнул головой:
– Зачем?
– Господин каждый раз, как бывает дома, ходит туда, – ответил за меня старик.
– Каждый раз? – Друг ужаснулся. – И кому нужны твои мучения, Тэл? Тебе самому?
– Возможно. Это помогает мне не забывать о главном. О необходимости дорожить тем, что имеешь.
И оставив Валлора в зале, я двинулся хорошо изученным за всю жизнь путем: по галерее, в правое крыло просторного дома с высокими потолками и стройными колоннадами, с яркими гобеленами на стенах и огромными окнами, тонкие рамы которых создавали впечатление, что стекла парят в воздухе, а не скрепляются друг с другом. Я шел в свою комнату.
На первом этаже, рядом с библиотекой – чтобы не нужно было далеко ходить за книгами, убранная в зелено-жемчужных тонах, снабженная всем необходимым… Я любил свою обитель. Все те восемнадцать лет, пока жил в ней. И даже сейчас, переступая порог, мысленно говорил ей: «Здравствуй». А она отвечала, шорохом штор на мимолетном сквозняке. Что-что? Не расслышал. Впрочем, какая разница? Ее нынешний хозяин тоже был мне рад. Всегда, и в первое время эта искренняя радость порождала в моей груди невыносимую боль.
Он что-то увлеченно чирикал пером на беспорядочно разложенных по столу листах бумаги. Часть из них давно уже слетела вниз, покрывая ковер, как осенняя листва – дорожки в саду мэнора. Я привычно нагнулся, собрал испорченную бумагу и сложил ее в корзину для мусора.
– Тэйлен пришел!
– Да, я пришел.
Глаза, не такие темно-голубые, как у Валлора, а скорее, походящие своим цветом на хрусталь весеннего неба, сияли счастьем. Как обычно. Длинные пряди светлых волос растрепались и спутались, выбившись из прически, и я бережно собрал их в хвост, затянув ремешком понадежнее. Так, рубашка снова заляпана завтраком: судя по цвету пятен, блинчики были с черничным вареньем. Могли бы и переодеть ребенка. А впрочем, если он сразу увлекся каким-нибудь из своих любимых занятий, все уговоры слуг были бесполезны. Ребенка… Кто не знает, не поверит, что этот молодой мужчина, хорошо сложенный, сильный, привлекательный, на самом деле, всего лишь мальчишка, за прошедшие тринадцать лет так и не успевший повзрослеть.
– Ты поиграешь со мной?
Смотрит с надеждой, которую нельзя обмануть: обманешь – себе не простишь.
– Поиграю, но попозже. Сначала мне нужно встретиться с повелительницей.
– Она сердитая!
– О да, этого у Сэйдисс не отнимешь. Но может быть, это Вы заставляете ее сердиться?
Он смешно морщится, пытаясь изобразить задумчивость, и сердце снова колет невидимая игла. Тихонько, но все еще ощутимо.
Я мог бы сейчас так выглядеть. Нет, я должен был сейчас так выглядеть! Быть любимцем женщин и вызывать зависть у мужчин. Устраивать бесконечные поединки и выходить изо всех них победителем. Играть с Хаосом во всю свою мощь…

Когда я улучил момент и пробрался в свою комнату, сжимая непослушными пальцами рукоять кинжала, наклонился над постелью, в которой спал тот-кем-я-уже-не-мог-быть, когда в моей голове не осталось ни единой мысли кроме приказа «уничтожить», и он был близок к исполнению… Спящий шевельнулся, открыл глаза и посмотрел на меня. Взглядом, таким знакомым по отражению в зеркале и в то же время, чужим. Посмотрел, улыбнулся и спросил: 
– Ты пришел поиграть? 
Я не смог нанести удар. Но вовсе не потому, что рука вновь отказалась подчиняться, и кинжал выпал из разжатых пальцев, мягко ударившись о ворс ковра. Нет. Причина была в другом. Во взгляде. Только заглянув в голубые глаза, я осознал, что мое тело больше не принадлежит мне, а значит, я не имею на него никаких прав – ни права жизни, ни права смерти. В тот момент по моим щекам потекли слезы, а он – моя несостоявшаяся жертва, принялся меня утешать. Боль, взвившись вихрем, достигла своего предела и… начала спадать, потому что расти ей дальше было некуда, а подпитываться – нечем… 

– Как это?
– Возможно, Вы плохо выполняете уроки или не прибираете за собой игрушки. Откуда мне знать?
– Нет, я делаю все, что она велит. Я плохой, да?
– Почему Вы об этом спрашиваете?
Голубые глаза начинают подозрительно поблескивать.
– Она никогда меня не хвалит.
– Она никого не хвалит. Я могу похвалить Вас. Хотите?
– Нет, я хочу, чтобы это сделала она!
О, а вот этот сквозняк уже не похож на обычное свидетельство наличия незаткнутых щелей… Листы бумаги на столе начинают подрагивать, потом взвиваются вверх желтовато-белой вьюгой, а следом отправляются в полет и прочие предметы, оказавшиеся в пределах досягаемости гнева Заклинателя. Да, Тэллор все же был таковым – по рождению тела, но обучиться в полной мере владеть своими способностями не мог, потому бури устраивал хоть и частенько, но маленькие и безобидные. А впрочем…
Увесистый том ткнулся в меня с такой силой, что сбил с ног, а потом радостно рухнул прямо на голову. Я успел закрыться руками, но только от него одного, а тяжелых предметов на столе оказалось с избытком, и когда буря все же утихла, вместо меня в комнате присутствовал небольшой такой погребальный холм. Сколько раз говорил себе: не смей подходить близко, когда Тэллор расстраивается! Опять совершил ту же ошибку. И синяков на мне будет… ой-ой-ой, сколько.
– Тэйлен!
Книжки и письменные принадлежности снова отправляются в полет, но на сей раз в стороны и не волей, а движением рук: меня откапывают.
– Тебе больно? Это я сделал? Я плохой?
Вы пробовали злиться на себя самого, но только маленького, глупого и искреннего? Бесполезное занятие. А главное – бессмысленное.
– Нет, что Вы! Конечно, мне не больно!
Ага, а по щеке что-то течет из рассеченной брови… Каким лгуном я иногда бываю, сам себе поражаюсь.
– Но я плохой, да?
– Нет, Вы хороший. Только никак не можете это понять… Как продвигаются Ваши занятия?
– Ты хочешь посмотреть?
Все забыто, остался только невинный азарт показать себя во всей красе. Ребенок, что с него возьмешь?
– Конечно, хочу. Покажете?
Он срывается с места, начинает копаться в руинах, созданных своей же беспечностью, и после довольно долгих поисков вытаскивает альбом для письма.
– Вот!
А гордый какой… Неужели, что-то начало получаться? Открываю последний исписанный лист.
И правда, получается. Плоховато, кривовато, но буквы уже вполне уверенно держатся друг за друга, да и связности в тексте стало больше. Все-таки, дело движется. Если бы еще Сэйдисс хоть как-то поучаствовала… Но нет, она не снизойдет. Никогда. А я пока не готов взваливать на себя ответственность за чужую, к тому же, столь наивную жизнь. Жениться и то страшновато, хотя невеста – девушка, способная за себя постоять и своего добиться. Еще бы знать, что именно она считает «своим»…
– Вы делаете успехи. Правда.
Его бы научить рисовать эльфийские руны: вот где требуется твердая и точная рука. Но я и сам не слишком умею это делать. А если научусь и стану уверенно обращаться с рунописью, красоты в ней не останется, так же как в моих рабочих записях: мелкие убористые буквы, вплотную прилегающие друг к другу строчки.
И все же, он молодец. Старается. Надо будет подобрать для чтения и изложения новые отрывки из книг.
– Я еще зайду к Вам. Перед отъездом.
– Мы будем играть?
– Да, мы будем играть.
Будем. Втроем: Тэллор, я и Хаос. Знаю, что Сэйдисс не одобряет мои действия, но уверен: если возможно протянуть хоть одну тоненькую ниточку между мальчиком и стихией, ее нужно протянуть. Зачем лишать ребенка чуда, которого он заслуживает, несмотря ни на что? Разве он виноват в случившемся – в потерянном счастливом детстве, в невозможности быть любимым родной матерью? Никто не виноват, знаю. Но раз никто не виноват, то и страдать никто не должен, верно? А платить… Найдется, кому.

***

Так, пожалуй, вот эта, с описаниями природы и повадок животных, будет ему понятнее остальных. На первый раз можно выбрать главу о белых северных лисицах и местах, где они живут. Заложим здесь, здесь и, наверное, еще вот здесь…
В тишине библиотеки ее шаги так же мягки, как и раньше. Снова босиком, а ковер на пол так и не положили.
– Ты занят?
Отрываю взгляд от книги.
Прежней девочки больше нет. Есть взрослая, уверенная в себе женщина. Сколько ей должно было исполниться в этом году? Двадцать семь. Да она теперь старше меня! Какая забавная странность…
Формы округлились, достигли тех очертаний, что были задуманы природой, и тоненькая фигурка расцвела. Невесомые полоски ткани, из которых сплетено платье, ничего не скрывают, да и не собираются скрывать. В самом деле, зачем прятать от взглядов то, чем тебя наградили? Зачем утаивать от других счастье владения щедрыми дарами? Золотые косы сотнями змеек стекают по плечам на грудь и спину, заканчивая свой бег у круглых коленок. Губы так и не располнели, но их контуры стали более четкими и дерзкими. Красавица… Только в темном янтаре глаз еще можно найти отсветы души той Тайрисс, которая любила танцевать для меня.
– Ты занят?
Невежливо заставлять hevary дважды повторять один и тот же вопрос.
– Немного. Но я могу сделать перерыв. Ты что-то хотела мне сказать?
Она слегка склоняет голову к правому плечу, улыбается и детским голоском сообщает:
– Я разучила новый танец.
– Это замечательно.
Тайрисс подходит ближе, и я начинаю чувствовать окружающее ее тепло.
– Я еще ни перед кем его не танцевала.
– Тогда не торопись с выбором зрителя, не совершай прежних ошибок.
– Ты считаешь, что я ошибалась?
– Похоже на то.
– Пусть. Я не жалею. А ты?
Что ответить? Я ведь не любил тебя, малышка. Как женщину, имею в виду. Даже не был влюблен. Мне льстило твое внимание и привязанность, хотя много ли чести вскружить голову ребенку? И все же, следовало быть строже. Следовало не давать тебе повода влюбляться все сильнее и сильнее. Но бороться с собственным эгоизмом так трудно… Вот и я проиграл. Сначала ему, а потом и судьбе, которая не преминула поставить подножку. Возможно, второе рождение – всего лишь плата за дар, который я не оценил, когда владел им. Да, пожалуй. Наверное. Может быть.
– Не знаю, а потому не буду врать. 
– Ты так и не изменился, – шутливо вздохнула Тайрисс.
– Правда? А мне казалось, изменился, и еще как!
– Нет, ты всегда был слишком рассудительным, таким и остался. Знаешь, я даже боялась, что когда буду танцевать перед тобой Танец Выбора, у тебя не хватит безрассудства пройти через него.
Все было так серьезно? Ты пугаешь меня, малышка! Разве я был бы достоин Танца Выбора? Твоего танца?..
Когда Заклинательница чувствует в себе возникновение желания продолжить род, она разучивает особенный танец. Смертельно опасный для всех, кто попадет в его объятия. Для всех, кроме одного. Того, кто откажется от страхов, сомнений и прочего груза, отягощающего душу. Того, кто примет приглашение и войдет в круг танца, чтобы разделить жизнь танцовщицы. Конечно, в Танце Выбора не может участвовать кто-то случайный: Заклинательница приглашает только того, кого любит. Но и от партнера требует того же. Любви. Полной и безусловной. Если в твоем сердце нет чувства, по своей силе равного страсти Заклинательницы, лучше и не пытаться: погибнешь.
Значит, Тайрисс была настроена решительно. Можно гордиться собой или еще рано?
– Наверное, и не хватило бы.
– Ты же обещал не врать!
Укоряет, и правильно делает.
– Я и не вру. За прошедшее время я многое узнал о себе. Не слишком приятные, но необходимые вещи. Могу сказать одно: тот Тэллор, который благосклонно наблюдал за твоими танцами, не рискнул бы участвовать в Выборе.
– А тот, который стоит передо мной сейчас?
Горячая ладонь легла мне на грудь.
– Тот рискнул бы?
– Я больше не Тэллор.
Она кивнула:
– Да, не Тэллор. Но ты неверно расставил слова.
– Как же надо было их расставить?
– Ты не Тэллор, а больше, чем он.
И прежде, чем я успеваю что-то сказать в ответ, Тайрисс повторяет:
– Я разучила новый танец. И я хочу станцевать его для тебя. Посмотришь?
– Разве я могу отказаться?
Если в ее улыбке и есть доля торжества, то слишком незначительная, чтобы выглядеть обидной.
– Зажжешь для меня свечи?
– Конечно.
Выдергиваю из связки лучину, подношу ее к мерно полыхающим в камине поленьям. Жду, пока огонь надежно впивается своими острыми зубами в дерево, и прохожу по библиотеке, зажигая свечи в каждом из семи ветвистых канделябров.
Тайрисс выходит к середин комнаты, вспархивает на массивный стол, замирает, похожая на молельщицу. Проходит целая минута тишины, и начинается танец.
Огоньки свечей снимаются со своих насестов и, гуськом, смешно переваливаясь с боку на бок, спешат к своей повелительнице. Шлепают по паркету, карабкаются по ножкам стола, выстраиваются кругами. Тайрисс обнимает себя руками за плечи, вытягивается струной.
Вспышка. Первый хоровод огоньков сливается в кольцо, вытягивается вверх пламенной стеной, становясь почти прозрачным.
Вспышка. Примеру первого следует второй хоровод.
Вспышка. Все три хоровода становятся огненными занавесями, через которые очертания фигуры Заклинательницы кажутся расплывчатыми и нечеткими.
Щелчок твердых пальцев, и пламенные полотнища, скрывающие Тайрисс, начинают движение, кружась все быстрее и быстрее, и с каждым подбираясь все ближе и ближе к ее телу. Вот они коснулись, на долю мгновения остановили свой бег, а потом… Втянулись внутрь.
Плетеные полосы платья порскнули в стороны, оставляя Заклинательницу обнаженной, но вовсе не беззащитной.
Нежная кожа наливается светом, неистовым, ослепительным. Тот же огонь пылает в глазах, становящихся из янтарных солнечно-белыми. По косам стекают самые настоящие волны пламени, которым Тайрисс сейчас переполнена. Принявшая в себя одно из воплощений Хаоса, она совершенна. Как никогда.
Но чудо не может длиться вечно, иначе его прелесть станет незаметной: Заклинательница отпускает пламя на свободу. Огненные бабочки взлетают вверх с сияющего тела, унося вместе с собой частичку света. Порхают под потолком библиотеки, составляют знак, который я успеваю прочитать, и возвращаются туда, откуда пришли. На фитили свечей. Комната снова становится залитой светом, но теперь уже мирным и домашним.
– Тебе понравилось?
Молчу.
Тайрисс подходит ко мне, поправляя плетение платья.
– Так ничего и не скажешь?
– Почему же? Скажу. Спасибо.
Улыбка становится грустной.
– Ты понял?
То, что этот танец был прощальным? Конечно, понял. Но она прощалась не со мной, а со своими детскими мечтами. Несбывшимися? Так получилось.
– Да.
– Не обижаешься?
– Напротив. Я горд оказанной мне честью.
– Это все, что я могу для тебя сделать.
– Знаю.
Тайрисс придвигается поближе и губами касается моей щеки. Потом заставляет наклониться и подвергает поцелую рассеченную бровь.
– Опять попал под горячую руку?
Вздыхаю:
– Увы.
– Я все поправила, и Зимник ты будешь встречать не с разбитым лицом.
– Спасибо еще раз.
– Мне не трудно. Когда он снова тебя покалечит, только позови!
– А твой супруг не будет против?
– Если не будет против твоя супруга.
Несколько вдохов мы смотрим друг на друга, потом не выдерживаем и начинаем хохотать. Веселья хватает ненадолго, но оно искреннее, а значит и минуты довольно, чтобы им насладиться.
– В твоей душе как будто стало меньше Хаоса, – то ли с сожалением, то с одобрением замечает Тайрисс.
– Не страшно! Когда хаос убывает внутри, он всегда прибывает снаружи. Если во мне его количество уменьшилось, то вокруг, то есть в моей жизни, увеличится, только и всего.
Она улыбается:
– Смотри, эти слова могут оказаться пророческими.

***

В святая святых Заклинательницы Сэйдисс – ее рабочий кабинет – принято заходить, пятясь спиной вперед. Чтобы было безопаснее вылетать оттуда: ведь падать, куда глядят глаза, приятнее, чем наоборот, верно? Я вспомнил об этом непреложном правиле уже перед самой дверью, ухмыльнулся и в точности последовал традициям. Пять не слишком уверенных шагов прямо от двери. Теперь можно остановиться и дождаться изъявления воли повелительницы. Но на всякий случай нужно быть готовым к худшему.
– Вы желали рассмешить меня своими действиями? – Раздается за моей спиной бесстрастный голос. – Возьму на себя труд сообщить: у Вас ничего не получилось. Попробуете еще раз?
Если повелительница предлагает, это означает, что она настроена на разговор. Грех не воспользоваться таким шансом.
Поворачиваюсь, бухаясь на колени. Вот стерва, могла бы выбрать для кабинета ковер и помягче, а не эту тростниковую циновку!
Проглатываю стон, прижимаю ладони к полу, выгибая спину. Сия поза должна изображать поклон, но со стороны, как могу догадаться, выглядит не слишком почтительно и не особо изящно.
Сэйдисс придерживается примерно такого же мнения:
– Ваши действия в течение последней минуты меня пугают. Вы окончательно повредились рассудком?
– Я всего лишь приветствую свою повелительницу так, как это должно делать.
– Что-что Вы там бормочете? Приветствуете каждую половицу?
Стараясь сохранить на лице безмятежное спокойствие, разбавленное благоговейным страхом, поднимаю голову.
Заклинательница сидит за столом, методично постукивая зажатым в пальцах правой руки пером по медному уголку книги приходов и расходов. Золотистые волосы собраны в строгий пучок, на безупречно прямой нос водружены увеличительные стекла в тонкой оправе: как ни крути, а моей первой матушке уже перевалило на седьмой десяток, и если есть возможность не тратить данные от природы силы, Сэйдисс не преминет ею воспользоваться.
– Вы желали меня видеть, повелительница?
– Глупый вопрос. Или Вы добирались до поместья пешком от самого Нэйвоса?
Действительно, вопрос глупый. Но я и не претендую на звание первого мудреца в округе.
– Чему обязан?
– Обязательно должна быть причина? – Щурятся лазурные глаза.
– Вы ничего не делаете без веской причины, повелительница. Думаю, и этот раз не исключение.
Она откидывается на спинку кресла, кладя перо между страниц книги.
– Вы научились думать? Похвально.
– Я стараюсь, повелительница. Изо всех своих немощных сил.
– Занятное сочетание слов. Немощные силы… Но этого мало, чтобы заслужить прощение.
– Я в чем-то провинился перед вами?
– Как всегда.
Сэйдисс не меняет положение ни единой черты на точеном, как мраморная маска, лице, потому нет никакой возможности угадать, шутка ли была только что произнесена или самая настоящая угроза. Если хотите протянуть на этом свете подольше, из двух зол непременно надлежит выбирать худшее: эту истину знает каждый. И как поступить мне? Отшутиться или чистосердечно принять все предложенные грехи? Тем более, причина обвинения известна. Правда, повелительница берет на себя труд еще раз поведать о ней:
– Вместо того чтобы проследовать в мой кабинет сразу по приезде, Вы снова посещали ЕГО. Вы поступаете так, чтобы причинять мне боль?
– Я не могу допустить и подобной мысли, не то, что воплотить ее в действия, повелительница. Если Вы считаете иначе, я приму любое наказание, которое Вы сочтете необходимым назначить.
– Наказание? – Она поднимает взгляд к потолку. Красивый, кстати, потолок: выложенный резными плитами из янтарного дуба, чья древесина при малейшем попадании на нее света начинает сиять, словно освещаемая изнутри. – Вы сказали так много, но не произнесли главного слова.
– Какого же?
– Что заслуживаете быть наказанным.
Это ее любимая игра – выводить людей из равновесия. В моем случае нет ничего легче и быстрее, чем напомнить о прошлом: еще полгода назад, услышав в свой адрес подобную фразу, я бы взвился на дыбы (насколько это возможно, разумеется) и начал бы с жаром отстаивать свое мнение. О палачах и жертвах. При этом сама Сэйдисс (кто бы сомневался?) полагает себя судией.
Вообще, Заклинатели славятся искусством разговорить собеседника на нужную тему, и для этого им вовсе не обязательно вмешиваться в тонкие связи между душой и телом. Что может заставить откровенничать успешнее, чем боль и страх? Разумеется, восторженное внимание, либо откровенное подкалывание, и не нужно быть магом, чтобы творить означенные чудеса. Будьте слушателем – терпеливым, искренне заинтересованным, в меру участливым, в меру поддакивающим, изливайте на собеседника свой восторг, и он, зачарованный вашим поведением, изложит целую кучу сведений, в которой вам еще придется долго и нудно копаться, дабы извлечь действительно необходимые. Не слишком привлекательный вариант? Тогда воспользуйтесь другим: отпускайте остроты, находите в каждой фразе собеседника повод для сомнения или язвительной шутки, только не перегибайте с насмешками. Вызывайте на спор, начиная с сущего пустяка, и наносите последний удар именно в тот момент, когда оппонент считает себя победившим: в эти минуты он беззащитен и открыт, как никогда. Просто? Конечно. Но если обычному человеку требуются годы напряженных тренировок, чтобы научиться вести беседу, то Заклинателям проще: они чувствуют дыхание Хаоса, то есть не что иное, как лазейку для проникновения в помыслы и стремления. Поэтому самым верным способом защиты от описанного нападения будет… самый очевидный.
– Я принял свое главное наказание, повелительница. Независимо от того, заслуживал его или нет. Вы хотите подписать для меня еще один приговор? Не многовато ли?
– Намекаете, что не мне являться судьей?
– А Вы хотите занимать именно это место?
– Вы предназначаете для меня другое? Какое же именно? Палача?
Вот-вот, что я говорил о последнем ударе? На такой вопрос нечем ответить. Сказать «палач», значит расписаться в собственной злобности и мстительности, до сих пор не потухшей. Конечно, я не забыл. И не забуду. Но вместо того, чтобы строить в мыслях планы жесточайшего отмщения, лучше употребить эту искру для иных целей: попросту разжечь огонь в камине, спасаясь от зимней стужи.
– Вы давно уже оказались на месте жертвы, повелительница. Будете отрицать? 
Она замечательно владеет своим телом: ни малейшего движения, ни изменения глубины вдохов и выдохов. Длительная практика. А может, природная стервозность и нежелание показаться слабой. Какая разница? Возведение неприступных бастионов говорит в первую очередь о страхе выйти во внешний мир из своего крохотного уголка. Я все это уже пережил и понял: рано иди поздно придется открыть калитку и сделать шаг на шумную и залитую светом улицу. Не обязательно сливаться с людским потоком и плыть по его течению, точно так же не обязательно прокладывать себе путь против. Достаточно просто попробовать перейти. На другую сторону. Там, в глухой стене тоже будет ждать калитка, за которой… Каждый получает по заслугам. Я – получил. Наверное. Может быть.
– Не имею привычки тратить силы впустую… Признаться, Вы меня удивили.
– Чем, повелительница? Я все тот же, каким был.
– Тот же? – Легкая тень раздумья в глазах. – Пожалуй. И это поистине удивительно.
Впору стукнуть себя самого по лбу. Да побольнее! Так глупо попасться… Неважный из меня фехтовальщик, если вдуматься: смертельный удар отбил, а серию уколов, предназначенных для проверки моих оборонительных порядков, парировал, не задумываясь об их действительном назначении, и в результате… Нарвался на новую атаку, но поскольку она была уже на отходе, невесомая и, казалось бы, случайная, именно она и достигла успеха.
– Молчите? Вам нечего сказать?
Я бы сказал, ох я бы и сказал…
– Или все слова, что приходят Вам в голову в эти минуты, не должны долетать до женских ушей?
Как после всего этого Сэйдисс можно не любить? Очаровательна и убийственна. Но кажется, она начинает скучать:
– Вы не желаете сменить позу? Ваши члены еще не затекли?
– Какие именно части тела Вы имеете в виду?
Пауза. Нет, это не атака с моей стороны, так, крохотный щелчок по шпаге противника, не более.
– Вы пришли говорить пошлости?
– Конечно, нет, повелительница.
– Так извольте вести себя достойно цели Вашего визита!
Встаю, потирая и вправду затекшие коленки. Сэйдисс сдвигает увеличительные стекла на кончик носа: так ей удобнее смотреть на строчки мелких букв в книге.
– Я просмотрела Ваши траты за истекшее полугодие.
– Смею напомнить: оно еще не закончилось.
– То есть, Вы хотите сказать, что намерены совершить еще несколько безрассудств?
Придвигаю к столу стул и усаживаюсь напротив Заклинательницы.
– Что Вы называете безрассудствами?
– К примеру, вот это, – она находит нужную строчку и зачитывает: – Проиграно в кости пять лоев двадцать четыре сима.
– За шесть месяцев? Разве это много? Могу себе позволить.
– Меня удивляет другое: зачем Вы садитесь играть, если заранее можете предсказать, на какой бок упадет каждая костяшка?
Вздыхаю. А действительно, зачем? Тем более, что повлиять на исход броска не могу, а изъяны предметов, покрутив в пальцах, определяю временами на удивление точно. Если не пьян, разумеется. Может быть, я играл в подпитии? Да, скорее всего так и было. Поглядываю искоса на Сэйдисс: попробовать оправдаться распитием горячительного? Нет уж, тогда меня ждет форменная тирания в отношении увеселений души и тела!
– Хочется почувствовать себя таким же, как все.
Тихий смешок заставляет добавить более вескую причину:
– К тому же, так принято. Играть. Все играют: кто в кости, кто в карты, кто делает ставки на собачьих боях. Для молодого человека, живущего в столичном городе, было бы, по меньшей мере, странно не участвовать в светской жизни.
– Хорошо, допускаю. Посмотрим другую статью расходов. Напитки. Вам не кажется, что Вы слишком много тратите на них?
Чувствуете разницу? Не «пьете много», а «тратите много». То есть, если бы мне удавалось посещать питейные заведения за чужой счет, на здоровье! Интересно, все женщины настолько бережливы в отношении чужих денег или только некоторые? Впрочем, мне, похоже, выпадает шанс проверить. Когда женюсь. Если женюсь.
А Сэйдисс продолжает свою мысль:
– Если желаете упиваться… Как это называется? До поросячьего визга? Так вот, если Вы чувствуете в этом потребность, я велю поставлять Вам каждый месяц бочку самого отборного меда, собранного на горных лугах. Или Вам по вкусу что-то другое? Кроме того, самым практичным было бы приготовление пития в доме, а не шатание за ним по темным улицам и подозрительным лавкам.
Это на что же она намекает?
– У меня не так уж много свободного времени, повелительница, чтобы тратить его еще и на возню с брагой.
– Разумеется, мужчины не должны этим заниматься сами: им положено лишь снимать пробу. А прочие труды следует предоставлять женщинам.
Если я не совсем еще отупел, последняя фраза может означать только то, что он означает. Ну, матушка! Точнее, матушки. Именно так, во множественном числе.
– Вы тоже приложили руку к приезду Ливин?
– Кого-кого?
Она даже не пытается притвориться непонимающей: лазурные глаза, глядящие на меня поверх золотистой оправы стекол, смеются. Почти. Или близки к улыбке, что само по себе уже можно признать чудом.
– Вы сами ее выбрали?
Сэйдисс молчит, небрежно теребя кончиками пальцев старую кожаную закладку.
– Или первый ход сделала Каула?
Упоминание вероятных заслуг соперницы всегда вызывает на откровенность:
– Она пришла просить моего согласия.
Ну да, разумеется. Если Ливин несет в себе печать Заклинательницы, она считается одной из подопечных Сэйдисс, я, соответственно, тоже, а потому нашу судьбу должно решать на двух уровнях и, желательно, в одном и том же направлении.
– И Вы согласились?
– Мне следовало отказать?
Теперь приходится молчать мне.
Может, и следовало. А может, следовало прежде спросить мое мнение на сей счет. Правда, когда матерям приходит в голову и во все прочие места желание осчастливить своих детей супружеством, разве чьи-то желания имеют значение? Да и не могу сказать, что жестоко разочарован. Скорее, наоборот: доволен. Вот только зачем…
– Нужно ли было приводить ее к присяге до срока?
– Она решала сама. Я всего лишь объяснила, что смогу лучше заботиться о Вас обоих, если печати будут разбужены.
Обманула девушку, значит. Ай, как нехорошо! Могла бы сказать еще и то, что поскольку моя душа находилась в другом теле во время нанесения печати и первой присяги, у меня есть возможность не принимать «заботы» повелительницы. Правда, небольшая и требующая значительных усилий, но есть. И Сэйдисс знала об этом с самого начала, с того самого мига, как поняла, что не может остановить руки, ногтями раздирающие грудь.
– И она решилась сразу?
Очень важный вопрос. Возможно, самый важный для меня. Если Ливин не колебалась ни минуты, ее поступок может означать поиск выгоды, а корыстная жена мне ни к чему, и лучше расстаться до того, как встретимся окончательно.
– Нет. Она думала целую ювеку.
Вот как? Умница! Надо бы сделать ей подарок.
– Мы угодили Вам?
Мы? Ах, да, старались же обе мои матушки…
– Можете считать, да.
– Хорошо, – Сэйдисс позволила своим губам обозначить улыбку. – Есть другие новости?
– Какие у меня могут быть новости? Перебиваюсь помале… Ну зачем так сразу?!
Грудь обожгло. Несильно, но с особым изуверством: внешне ни одного шрамика заметно не будет, зато почесуха дня на три обеспечена.
– Не нужно лгать.
– Может быть, я просто не хотел беспокоить Вас рассказами о том, что уже давно и благополучно завершилось.
– Давно? Благополучно? Вы снова солгали и снова неудачно, а потому… Впрочем, сначала расскажите, по какой причине едва не расстались с последним телом.
– Угораздило нарваться на сумасшедшего.
– В чем же проявлялось его безумие?
– Хотел бы и я знать… Вы помните, что по роду службы я занимаюсь описанием средоточений магических ортисов?
– Да, какой-то ерундой вроде того… Разделение связано с Вашей службой?
– Да. Господин, приехавший из столицы и перехвативший бразды правления нашей службой, возжелал узнать, как составляются описания.
– И Вы отказались удовлетворить его желания?
– Разумеется.
– Почему? Он не имел на то права?
– Он не захотел платить.
Сэйдисс понимающе кивнула:
– В самом деле, тяжкое обвинение.
– Я и мои товарищи по службе разорвали договоренности с управой, чтобы не подчиняться пришлецам.
– Разумно. Но как тогда получилось…
– У алчного дяденьки нашлись друзья среди «покойников». Меня арестовали по нелепому, но достаточному поводу, а потом устроили допрос. Остальное лучше расскажет Валлор.
– Он уже рассказал, пока Вы развлекались посещением недостойного.
Слова повелительницы резанули слух, и я по-настоящему разозлился. Даже вскочил со стула.
– Недостойного? Если Вы не желаете уделять ему внимание, не запрещайте другим делать то, что они считают нужным!
– То, что считают нужным? – Оправа с увеличительными стеклами вернулась обратно на переносицу. – Сначала научитесь считать!
– Хотите сказать, я не умею это делать?
– Заимев врага в лице обиженного хозяина дома свиданий, Вы могли хотя бы предполагать, что он задумает отомстить. Но Ваши мысли были поглощены другими вещами, верно?
И это знает! Стерва. Впрочем, Валлор мог узнать подробности и от Кайрена, и от… Да, самой принцессы: только благодаря ее участию меня так быстро «нашли». Могу себе представить явление Ее Высочества в «покойную управу»… Всем стоять смирно и внимать с благоговением! А кто не послушается, будет иметь дело с весьма милым «скорпом» и его любимыми игрушками.
– Да, повелительница.
– Настолько важными?
– Я нашел ключ.
– А был ли замок?
Шутит? Возможно. Пытается сгладить углы последнего наставления? Наверное. Может быть. Но я не нуждаюсь в лишней мягкости:
– Мне стал известен способ управления Потоком.
– Он известен Вам с рождения.
– Но более недоступен. Я же говорю о способе, применить который под силу очень и очень многим.
– В чем он заключается?
– При извлечении  taites из Потока для упрощения действа используется вода, которая оставляет в своей памяти не только приказы мага, но и его мысли, зачастую даже неосознанные полностью, но если их сила достаточно велика, они остаются в воде. В самом общем случае жидкость содержит в себе воспоминания, неприятные для Потока, поэтому, если поместить воду из-под «капель» на пути Потока, можно добиться изменения его течения или разделения. Без лишних усилий.
Сэйдисс слушала внимательно, а по окончании моей речи устало заметила:
– И обладая столь бесценными сведениями, Вы совершенно не задумывались о своей безопасности.
– Простите, повелительница.
Снова опускаюсь на колени и склоняю голову. Проходит целая минута напряженного молчания.
– Дважды прожитая юность – двойная беспечность.
– Вы совершенно правы, повелительница.
– Что ж, если Вы не в состоянии сами принимать меры, этим придется заняться мне.
Она позвала  – я мог уловить шелест крыльев Зова, но угадать, кому он послан, более было мне не по зубам. Впрочем, не нужно было гадать. Дверь открылась, пропуская в кабинет нового посетителя, и Сэйдисс, тоном, не позволяющим даже задуматься о сопротивлении, велела:
– Окажите мне любезность, Валлор: сопроводите… своего приятеля в Место Обретения.
– Как пожелаете, Заклинательница. Но с какой целью мне надлежит это сделать?
– Ему нужен защитник. А кто может защитить своего хозяина лучше, чем Зверь Хаоса?
– Но позвольте! – Возразил Валлор. – Призвать Зверя и удержать способен только Заклинатель, а Тэллор…
– Тэллор освоил главное искусство Заклинания Хаоса: прорастил все Зерна собственной души.
– Разве этого достаточно?
– Я попробую, Вэл. В конце концов, от меня не убудет.
Вот в этом и состоит суть Сэйдисс. Ненавидимая и обожаемая мной суть. Повелительница никогда не проявляет своих чувств в себе самой. В поступках? Да. В словах? Непременно! Но только не в выражении, с которым что-то произносит и что-либо делает. Ни одной по-настоящему теплой улыбки. Ни разу. Когда-то я думал, что так и должно быть. Думал… Пока не узнал: бывает и по-другому. Искреннее. Нежнее. Приятнее. Пока не очутился в объятиях Каулы, я и представить себе не мог, какой бывает материнская любовь. Какой беспощадной и всепоглощающей. С ней невозможно бороться, да и не нужно: проще принять ее всей душой. И всем телом, потому что мне так и не удалось стать единым…
Но я не стал любить Сэйдисс меньше и даже больше того: перестал упрекать ее за холодность сердца. Каждый выбирает свой путь. Только и жалеть повелительницу не буду: если она прячет огонь внутри себя, у нее должна быть на то веская причина. Она может попросту бояться, что, оказавшись на свободе, пламя любви пожрет сам предмет. И такое бывает. Страх – это тоже одно из зерен Хаоса, ждущих своего часа в вашей душе. Или прорастающих с самого рождения. Наверное. Может быть.

Нить двадцатая.

Волны уснули,
Обласканные бурей.
Но надолго ли?

Место Обретения. У каждого из Заклинателей оно свое и связано с той стихией, которая выбрана для игры с воплощением Хаоса. Тайрисс обожает огонь, Валлор нашел очарование в водяных струях, Сэйдисс поймала в плен ветер… Тэллору всегда нравилась земля. А точнее, крохотные песчинки, из которых слагаются горы.
Это был мой сад – без единого деревца, без единого стебелька травы. Ни капли зеленого цвета, лишь серый, красновато-бурый, темно-желтый, мутно-белый: даже зимой снег если и попадает сюда, то сразу же тает от лучей солнца и от тепла горячего источника, бьющего неподалеку. Сад камней и песка. Я не сам творил его: когда-то давно кто-то из моих пра-пра-прадедов положил начало небольшой площадке, удаленной от исхоженных тропинок. Все последующие владельцы только заботились о саде, приносили новые камни и новые горсти песка, чтобы царство тишины и покоя разрасталось. Уголок незыблемости в хаосе вечно меняющегося мира… Давненько в него никто не заходил: до меня Землю избирал любимой стихией брат моего деда по отцовской линии. Неужели, он точно так же, много лет назад пришел сюда, чтобы призвать и укротить своего Зверя?
Каждый Заклинатель мужеского пола с детства мечтает стать хозяином Зверя Хаоса. Если для Заклинательницы вершина ее зрелости и мастерства – разделенный Танец Выбора, то для Заклинателя именно Обретение. Проще говоря, когда в тебе накопилось достаточно сил, пробуй, дерзай и надейся на успех. А если не получится… Оставь пустые мечты. Уже само пришествие Зверя означает, что Хаос счел вас достойным. Достойным чего? Доверия, конечно же! Значит, вы заслуживаете того, чтобы получить на воспитание тварюшку из бесчисленного зверинца. Правда, частенько бывает и так, что вы ей не понравитесь или она не понравится вам… Грубая проза жизни, от которой никуда не деться. Тогда приходится возвращаться ни с чем, кроме метки звериных зубов на предплечье: мол, виделись, но не срослось. И никто не будет вас осуждать. Но если вернетесь не один… Впрочем, бывает, и вовсе не возвращаются. Почему? Никто из людей не знает ответа. А тот, кто мог бы ответить на все вопросы, заданные и незаданные, только усмехается в густые усы. Ну да, мне всегда казалось, что у Хаоса должны быть усы. И борода, конечно же. Белая и невесомая, как вечерний туман, наползающий на мой заброшенный садик…
Интересно, о чем думала Сэйдисс, настаивая, чтобы я пришел сюда? И к чему эти ее загадочные слова о проращивании Зерен? Ничегошеньки я не прорастил, а если и сподобился, то все ростки давно уже загубил недополивом и недоприсмотром. Сколько их было?
Гордость и самоуверенность. С самого детства я полагал себя замечательным, неповторимым и безудержно талантливым. Возможно так оно и было, только сравнивать не с чем: мастерство Заклинателя можно оценить, если свести вместе двух любителей одной и той же стихии, тогда хоть будет ясно, кто быстрее и сноровистее. А в поединках с другими стихиями я побеждал. Как только научился сражаться, ни разу не проиграл. До той памятной схватки с Валлором… Впрочем, и сейчас не могу решить однозначно, поражение то было или победа. И с кем сражался на самом деле, тоже не могу решить. Наверное, все же с судьбой. Благородно превратил чужой проигрыш в ничью, поплатившись за это всеми дальнейшими победами, которые… не состоялись. Долгие годы я вел сражение, бессмысленное, кровопролитное, изматывающее, и только совсем недавно начал понимать, что нет заслуги в том, чтобы победить, и позора в том, чтобы проиграть. Есть лишь одно: честь добиться приглашения на следующий поединок. Необоснованная гордость исчезла: если и горжусь своими успехами, то совсем недолго – пока передо мной не замаячила новая задача, требующая решения. Самоуверенность? Я давно уже распрощался с ней, наблюдая, как люди вокруг быстрее и лучше справляются со многими вещами, ставящими в тупик меня. И все же, кое-что мне тоже подвластно, так что прожитые годы не прошли зря.
Страх. По-настоящему я столкнулся с этим Зерном только в тот момент, когда понял: могу не успеть рассказать о том, что имеет значение. Вот тогда мне было страшно, да еще как! Все предыдущие страхи показались тщедушными тенями, разлетающимися в стороны от одного плевка. Приближение собственной смерти – разве это страшно? Придется всего лишь уйти. Пусть, теперь уже навсегда, но это только ваше личное дело, не волнующее, в сущности, никого. Разумеется, близкие будут переживать, рыдать, биться в истерике, а кого-то ваша кончина даже подвигнет на решительные и отчаянные действия, но… Все это пройдет. Успокоится. Утихнет. А вот гибель, грозящая всему тому, что вам дорого… Вот это страшно. Особенно если вы знаете, как отвести смертельный удар, но не успеваете никому передать свои знания. И как я только не поседел за те короткие минуты ожидания? Не умею глубоко переживать. Наверное. Может быть.
Злость и ненависть. О, как я ненавидел! Сначала беспомощность, заставлявшую заново проходить давно уже позабытый путь. Потом – собственную мать, чья чрезмерная забота о моем здоровье едва не привела к… А собственно, она и привела. К самому худшему из кошмаров, какой только может быть. Поменяться телом… Нет, поменяться жизнью с кем-то другим! Ненависть переполняла мою душу до тех пор, пока… В конце концов, я начал ненавидеть себя за свое же поведение и глупости, которые пытался творить. И как только осознал, что вся сила ненависти обрушена на меня же самого, стал остывать. Конечно, понадобилось много времени, чтобы отказаться от яростных чувств, но если родился на свет второй и последний раз, зачем торопиться уйти? Своя шкурка дороже чужой, как гласит народная мудрость. А поскольку я все же был человеком рассудительным, хоть и взбалмошным, то смог сообразить, что лучше, а что хуже. И всю страсть ненависти перекинул на овладение знаниями и прочие труды души и рассудка.
И последнее из зерен Хаоса, которое нашлось во мне. Любовь. Я никогда не полагал себя способным любить. Дурак. Просто ни разу не пробовал. Оказалось, это вовсе не сложно, только не нужно замыкаться в себе, не нужно ставить преграды и уж, во всяком случае, не нужно пытаться изменять того, кого любишь. А любовь… Она может быть разной. К человеку ли, к своему занятию, к клочку земли, на котором живешь – предмет не важен. Главное, чувствовать: без этой крохотной песчинки, скребущей душу, перестанешь существовать. Нет, не умрешь. Всего лишь изменишься. Но в ту сторону, в которую не стоит бросать даже короткого взгляда. Наверное. Может быть.
Нагибаюсь, зачерпываю ладонью горсть песка и начинаю разминать пальцами его смерзшиеся комочки. Зверь, говорите? Я даже не знаю, как его позвать. Тайрисс заметила, что Хаоса в моей душе стало совсем мало. Сможет ли он услышать меня? Откликнется ли? О какой только ерунде думаю! Конечно, и слушать не станет. Зачем же я тогда пришел сюда? Чтобы сделать приятное повелительнице. Чтобы немного побыть одному и подумать, в тишине и спокойствии.
Пересыпаю песок из одной ладони в другую.
Да и что я мог бы сказать Зверю, вздумай он появиться? Что я мог бы предложить?
Быть хозяином? Увольте! Хозяин всегда сильнее, хоть телесно, хоть духовно, потому и становится хозяином. А мне не под силу кого-то укрощать, как не под силу и сразить величием мыслей.
Быть другом? Нет, и этот вариант мне не подходит. Друзьями могут быть только равные, а я давно уже потерял возможность на равных разговаривать с Хаосом, не то, что играть.
Что же остается? Попросить о защитнике? Признать свою беспомощность и уязвимость? Принять свою ничтожность и молить снизойти? Мне не сложно, вот только… Насколько помню свою прежнюю жизнь, слабые трусы всегда вызывали у меня презрение и гадливость. Почему Хаос не может испытывать те же самые чувства по отношению ко мне? Очень даже может. А стало быть…
Зря я сюда пришел. В том смысле, что просить некого и не о чем. А вот насчет всего остального, пожалуй, не ошибся. На душе стало совсем спокойно. Даже предполагая, что по возвращении в Нэйвос буду немедленно прирезан во исполнение воли будущей императрицы, все равно не переживаю. Убьют? Да и на здоровье! Лишь бы убили с благой целью, а не просто так.
Поднимаю ладонь с песком повыше.
– Прости за то, что потревожил. Был рад немножко поболтать и, если не возражаешь, как-нибудь снова загляну сюда. Сладких снов!
Медленно опрокидываю чашу ладони. Песчинки падают вниз, тихим шелестом приветствуя своих сестричек и братишек. Последняя находит свое место, и снова наступает тишина. Остается лишь отправиться в обратный путь. К дому.
– Как все прошло?
Это Валлор, дожидающийся результатов моей прогулки.
– Что-то должно было пройти?
Он внимательно всматривается в мое лицо и прочие части тела, стараясь разглядеть следы зубов, оставленные на одежде.
– Ничего не было?
– Ничего. Разве могло быть иначе?
Валлор вздыхает. С таким разочарованием, что я начинаю хмуриться:
– Неужели ты надеялся, что… Уму непостижимо! Ты настолько наивен?
Голубые глаза смотрят по-детски виновато.
– Вэл, это глупо.
– Знаю. Но ты всегда был сильнее и умелее, поэтому…
– Бред. Вся моя сила канула в небытие вместе с телом. А чудеса… Их не бывает. Со мной, по крайней мере.
Валлор согласен, но его лицо выражает крайнее сожаление.
– Ладно, не расстраивайся… Если и дальше обещаешь не пренебрегать дружбой с таким ничтожеством, как я, могу кое в чем тебе помочь. Осуществить, так сказать, твою сокровенную мечту.
– Это какую же?
– Расскажу, как войти в Танец Выбора.
– Чей Танец?
Выдерживаю паузу, заставляя нетерпение собеседника разрастись до немыслимых размеров.
– Ну, говори же!
– Танец Тайрисс, конечно же. Ты все еще не оставляешь надежды, верно?
– Но откуда ты…
– Хоть мои возможности и скромны, кое в чем могу и я оказаться полезным! Ну как, рассказать?
Валлор борется с собой целую минуту, но потом твердо и отрицательно качает головой.
– Не хочешь?
– Это будет нечестно.
– Говорят, в любви все средства хороши.
– Но я не хочу строить отношения на обмане: слишком шаткий фундамент.
Улыбаюсь, вспоминая свою собственную суженую и некоторые подробности ее появления. Вот уж где обмана было – по самое горлышко, и то бед не наделал. Наверное. Может быть.
– Кстати, об обманах и обманщиках: как ты оказался в Нэйвосе? Только не говори, что случайно!
– Не буду. Я сопровождал свою дальнюю родственницу, которая решила непременно станцевать у фонтана на рыночной площади северной столицы, только и всего.
– А, припоминаю! Смугленькая, чернявенькая… Я видел ее Танец.
– И как тебе?
– Красиво. Очень плавный и хороший переход между закрепленными состояниями. Способная девушка.
– Я тоже так думаю.
– Постой-ка! Ты сказал, что сопровождал ее… Но это значит, что она обратилась к тебе с просьбой по всем правилам. И как сие сообразуется с твоим отлучением , а?
Валлор виновато улыбнулся:
– А ты не догадываешься? Ты же всегда был умным, Тэл.
– Значит, мои подозрения верны и отлученные  – это внешняя разведка кланов?
– Самый простой способ быть в курсе происходящего.
– Да уж… Ты знал это сразу, когда решился на отлучение ?
– Нет. Что бы ты ни думал, мое тогдашнее решение было принято по велению совести, а не в поисках выгоды. Не веришь?
Я задумчиво смерил взглядом высокую, ладную фигуру Заклинателя.
Вопросы веры слишком тонки и капризны, чтобы задумываться над ними всерьез: могут не выдержать столкновения с трезвыми размышлениями. Верю, не верю… Какая разница? В тот день, прощаясь, Валлор не лгал ни мне, ни своим чувствам. Удачная игра, введшая всех в заблуждение? Пусть. Она оказалась к месту, а значит, была необходима.
– Тебе важен мой ответ? Только скажи честно!
Он покусывает губу, прислушиваясь к собственным мыслям и чувствам.
– Наверное, нет. Решение было принято и исполнено. Отступить – невозможно, значит, и жалеть не стоит.
– Очень правильные слова. И, пожалуй… Я ни разу не задумывался, честен ли ты был в тот день или нет. Знаешь, почему?
– Расскажи, сделай милость.
– Потому что ты меня разозлил. Основательно. Заставил снова окунуться в уже притихшую боль.
– Прости.
– О, только не извиняйся! Ведь в тот день ты очень сильно мне помог.
Валлор удивленно поднимает взгляд:
– Чем?
– Боль, нахлынувшая на меня, оказалась уже не совсем такой, как в первые разы. Не такой сильной и непреодолимой. Наверное, именно после разговора с тобой, я понял, что когда-нибудь смогу с ней справиться. А сегодня, в Месте Обретения, окончательно уверился в своих силах. Она еще не ушла совсем, но… Ее ладони на моих плечах становятся все невесомее. И за это я должен благодарить именно тебя.
– Не за спасение жизни, а за несколько необдуманных слов, сказанных невесть сколько лет назад?
– Именно. Потому что невозможно спасти жизнь тому, кто не желает принимать спасение из твоих рук.

***

– Ваша псина?
– М-м-м?
Окрик солдата из привратного патруля заставил меня отвлечься от размышлений. Да, я не стал злоупотреблять милостью Сэйдисс и отпустил экипаж, добравшись до городских стен, чтобы размять затекшие ноги, а заодно зайти в одну лавку, чтобы…
– Так Ваша или нет?
– Псина?
Опускаю взгляд и вижу у своих ног собаку. Нет, даже собачку: небольшого росточка – до коленей не достанет, коротколапую, с широкой грудью, обрубком хвоста и мордочкой, создающей впечатление, что в детстве животное слишком близко познакомилось с каменной стеной. Плоскомордая, в общем, правда, с внушительными челюстями, но в целом… Короткошерстный уродец желтовато-серой масти. Словно в ответ на мой взгляд, псина тоже подняла голову и посмотрела мне в глаза. Пристально, с какой-то странной надеждой и даже, как мне показалось, вопросом. А потом умильно замотала хвостом, вернее, тем, что от него осталось.
Заглядываю сзади.
– Вообще-то, это не псина.
– А кто?
– Пес.
Взгляд круглых глаз-бусин наполняется искренней радостью.
– Так Ваша или гнать?
Присаживаюсь на корточки и протягиваю ладонь. Пес внимательно ее обнюхивает, и мгновением спустя чувствую прикосновение горячего и шершавого языка. А что? Хозяйство у меня большое, даже супруга намечается, надо и сторожа заводить. Правда, на сторожевую собачка не потянет, но… Еще раз ловлю настороженно-выжидающий взгляд.
– Моя.
– В Регистр вносить будете?
Вот она, забота о пополнении казны, в самом малом своем проявлении! Хотя, с другой стороны, совершенно правильно вести учет принадлежащих горожанам животин, потому что количество нечистот от них только прибавляется, а где взять средства на новых золотарей? Разумно и пока еще не слишком накладно, тем более, что я разжился в поместье увесистым кошельком, и хотя бы одну ювеку в году могу позволить себе безумство. Почти любое.
– Всенепременно.
Меня проводили в комнату к служке, описывающему имущество, впервые ввозимое в Нэйвос.
– Что за живность?
– Пес.
– Так, собачьего племени… Порода?
Хм, откуда я знаю-то? Придется соображать на ходу, а это у меня получается не всегда удачно.
– Энхеймский крысодав.
– Кто-кто?
– Энхейм – город есть такой, в северных провинциях. А крысодав… Потому что давит.
– Знаю, крысоловы бывают, – задумчиво почесал шею служка. – Но крысодавы…
– А чего их только ловить, сами подумайте? Опять отпускать, что ли? Вот он и давит.
– Действительно… Кличут как?
Еще один вопрос на засыпку. Как, как…
– Пишите: Хис.
Пес вслушался в звучание присвоенного имени и, могу поклясться, одобрительно кивнул.
Измерив длину туловища, высоту в холке и ширину пасти, служка занес мое неожиданное приобретение в Регистр, как «собаку для сопровождения», получил полтора лоя, выдал заверенную печатью справку о том, что мой пес отныне считается горожанином, и соответственную бляху на ошейник. Правда, ошейника-то как раз у меня при себе и не было: пришлось сооружать его подобие из собственного шарфа. Ну ничего, застегну воротник поплотнее, глядишь, и не успею замерзнуть. Да и как замерзнуть, перебегая от лавки к лавке?

Топали мы примерно одинаково неуклюже, чем вызывали улыбки у большинства встречающихся нам на улице прохожих. При этом Хис ухитрялся вышагивать еще и гордо, тогда как у меня больше усилий уходило на то, чтобы сохранять равновесие на неровных камнях мостовой.
У заветной лавки я остановился и присел на корточки, чтобы смотреть псу глаза в глаза.
– Я сейчас войду внутрь, а ты подождешь меня здесь, хорошо? И веди себя пристойно своему новому положению!
Хис внимательно выслушал меня и гулко тявкнул. Согласился? Кто бы знал. В любом случае, за мной в лавку золотых дел мастера не пошел, и ладно.
Хозяин лавки остался не в восторге от осмотра внешнего вида посетителя, то есть меня, но пренебрегать возможным покупателем не стал.
– Что желаете приобрести, heve? Подарок жене или любовнице?
Кстати, серьезный вопрос: жены, как правило, менее придирчивы. Но это не мой случай. Пока.
– Для невесты.
– О, понимаю, понимаю! Нужно что-то милое, но не слишком дорогое. Колечко?
– Нет, я не знаю, какой величины оно должно быть.
– Тогда, браслет или цепочку?
– Пожалуй.
Разумеется, украшения, сделанные не на заказ, а чтобы удовлетворить готовящихся к праздникам горожан и приезжих, не отличались каким-то особым изяществом, и, проведя почти полчаса в бдении над золотыми и серебряными штучками, рассыпанными по темному бархату, я уже отчаялся найти что-то подходящее, когда…
Оно было именно тем, что я искал. Тоненькая цепочка самого простого, а следовательно, и надежного плетения, на которой висел небольшой кулон: прозрачная капля, вот-вот норовящая сорваться с края золотого листика. Ничего лишнего, ничего вычурного, и, самое главное, без малейшего изъяна: видно, когда мастер работал над этим украшением, его мысли были чисты, как горный хрусталь, который он решил не загонять в клетку строгих граней… Цена оказалась приемлемой: я не стал торговаться, сразу выложив на прилавок означенное количество монет, спрятал мешочек с покупкой за пазухой и вышел на улицу.
– Ну вот, можем идти домой, Хис… Хис?
Собаки нигде не было. Зато шарф с прикрепленной к нему бляхой валялся почти у самых ступенек лавки. Сбежал? Наверное, увидел кошку и погнался за ней. Но почему шарф остался здесь? Я же не привязывал его к столбику перил, и зацепиться ни за что другое он не мог… Странно. Ну, во всяком случае, версию похищения приму только в самом крайнем случае: покуситься на такого уродца можно только в нездоровом уме. Ладно, попробую пройтись по окрестным улочкам, вдруг найду?
Десяток шагов прочь от лавки. Десяток шагов навстречу песне. Бесстрастной и беспощадной. Самое дурное занятие – пытаться убить Заклинателя метательным оружием, потому что движение ножа или стрелы порождает хаос в потоках воздуха, и тем самым предупреждает о нападении заранее, намного раньше, чем требуется для уверенной установки защиты. Но я-то давно уже не Заклинатель и могу лишь смотреть на летящую ко мне арбалетную стрелу, ожидая встречи. Последней в своей жизни.
В голове успевает пронестись мысль о том, что не успею подарить Ливин кулон, и легкое сожаление по этому поводу. Отбегался? Что ж, тринадцать лет новой жизни – тоже неплохо, и если настала пора прощаться…
Примерно в двух шагах до меня стрела вдруг изгибается всем своим древком, меняя направление полета, и разбивается в щепки о стену дома где-то слева и сзади. Что за аглис играет в игрушки?
– Куда ты целишься, кретин? А ну, дай мне!
– Я должен был попасть, heve! Обязательно должен был!
– Так почему же не попал?
О, мой знакомец, все такой же живой и подвижный. Хочется спросить: «Вас уже отпустили?», но не успеваю, потому что Салим собственноручно отправляет в полет новую стрелу, и на этот раз прямо мне в голову. А я все стою, как вкопанный, глядя на приближающуюся смерть с интересом деревенского дурачка, дорвавшегося до блестящей серебряной ложки.
Хотя, и правильно делаю, что стою. Если бы дернулся в сторону, не имел бы удовольствия наблюдать, как стрела расщепляется на волокна, разлетающиеся в стороны, а наконечник лопается мелкой ржавой пылью прямо перед моим носом, заставляя звонко чихнуть. 
Третьего выстрела уже не жду: Салим катается по земле, отчаянно царапая свою шею ногтями, а его подручный подозрительно тихо сидит, прислонившись к стене дома на другой стороне улицы. Хорошо сидит, мирно. Потому что с разорванным горлом бегать не станешь.
Подхожу ближе к единственному пока еще живому из нападавших. М-да, зрелище жалкое: хрипы, стоны, подергивания, попытки сделать вдох поглубже.
– Чем-то недоволен, дяденька?
– Гр-р-р-рх!
Видимо, здоровается. А может, прощается, что куда уместнее в наступивших обстоятельствах. Главное, вовремя: еще одно судорожное движение скрюченных пальцев, и Салим затихает, закатив глаза. Проходит вдох – мой, разумеется, а не его – и изо рта, открытого в последней попытке доставить в легкие воздух, начинает течь… песок. Тоненькой струйкой. Вытекает на слегка припорошенную снегом мостовую, сливается со вторым ручейком, берущим свое начало у второго трупа, образует лужицу внушительных размеров, поднимается вверх, отряхивается…
И на меня снова смотрят темные бусины глаз. Смотрят с чувством выполненного долга.
Касаюсь ладонью жесткой короткой шерстки на сильном загривке.
– Значит, ты все-таки пришел?
«Зачем спрашиваешь? И так ведь понятно!» – отвечают мерно виляющий обрубок хвоста.
– И кем же ты решил стать для меня? Слугой? Другом? А, понимаю: как и задумывала Сэйдисс, защитником. Что ж, наверное, так и надо. В любом случае, спасибо!
Пес цепляется клыками за мой рукав и тянет – подальше от остывающих трупов и от пересвиста патруля. А я, бросая последний взгляд на покойников, почему-то облегченно думаю: ну, хоть с породой не ошибся.

***

У ворот мэнора маячила знакомая фигура «скорпа», но не одна, как и полагалось, а вместе с принцессой, которая снова сменила пышность дворцовых платьев на знакомый мне наряд.
– Доброго дня! Кого поджидаем? Не замерзли еще?
– Что-то ты на удивление веселый, – подозрительно заметила Сари.
Конечно, веселый. Еще бы мне не веселиться: заполучил такого надежного и могущественного защитника, неизвестно, за какие заслуги, к тому же спасся от верной гибели. Достаточно поводов для хорошего настроения? И я считаю, достаточно. Даже многовато.
– Вы желаете, чтобы я загрустил, hevary? Что ж, Вам в угоду… Если чем-нибудь опечалите, разумеется.
– Положим, опечалить придется, – подмигнул маг.
– Что-то случилось?
– Твой обидчик сбежал из заключения.
– Неужели? И как ему это удалось?
– Во-первых, охрана не была слишком уж строгой: его и преступником-то еще не объявили, а кроме того, имелись друзья в управе. Все очень просто.
Конечно, имелись. С его-то связями… Это мне не на что было рассчитывать.
– И в чем причина для грусти?
Принцесса удивилась:
– Не думаешь, что он решит выразить тебе свое неудовольствие?
– Думаю. Собственно, уже выразил.
– То есть? – Вытаращили глаза оба, и недоумение, уверен, относилось к тому факту, что я, встретившись с обидчиком, жив и здоров, к тому же в превосходном настроении.
– И?
– И ничего. Правда, дяденька отправился в мир иной, не успев сообщить, чем во мне он был так разочарован.
Сари сузила глаза.
– Хочешь сказать, что ты его убил, а не он тебя?
– Не хочу.
– Тогда…
– У меня появился защитник! – Я присел рядом с Хисом и обнял его за шею. – Правда, милашка?
– Угу. Только слюнявая, – скривилась принцесса.
– Ну знаете, дареному псу…
– Это что, подарок?
– Скорее, дар. Но впрочем, хватит о нем. Вы пришли, чтобы сообщить мне о бегстве Салима?
– Не только, – игриво качнула головой Сари.
– Что значит «не только»?
– Нам нужно было принять решение, помнишь?
Разве такое забывается? Правда, учитывая подрагивающего в моих объятиях зверя, трудно предположить, что принцесса, да и ее наставник-советник смогут привести в исполнение какой-либо приговор.
– И вы что-то решили?
– Да.
– Горю желанием ознакомиться с вашим, несомненно, справедливым и мудрым решением!
Сари приняла царственный вид, а «скорп» злорадно ухмыльнулся и начал докладывать, прямо как перед императорским Советом:
– Отправленные в столицу повеления о проведении расследования были исполнены, но… не принесли никакого результата, потому что недавно назначенный ллаван головной управы, занимающейся описаниями средоточений, после первого же допроса скрылся в не установленном направлении.
– Его что, не охраняли?
– Без четкого обвинения? Так же, как и здесь: смотрели, спустя рукава. В общем, сейчас там вернулся к управлению прежний, ранее отстраненный ллаван.
– Ну и замечательно!
– О да, замечательно. Только неизвестно, кому и зачем понадобилось захватывать в свои руки управу.
– Это выяснится. Наверняка, выяснится, но со временем, – говорю, и сам себе не верю.
– Со временем, которого у нас нет, – мрачно заключила принцесса. – В связи с чем…
– Все свидетели происшедшего подвергаются казни через повешение?
– Не смешно, – хором говорят оба.
– А я не смеюсь. Самый удачный выход из сложившегося тупика: и сведения останутся тайными, и ремесло составления описаний будет утеряно.
– Вот-вот, утеряно… Никому не достанется, так что ли?
– Разве вам не это требуется?
Сари хмыкает:
– И это – тоже. Но есть махонькая проблема. Мы не знаем, кто был заказчиком захвата власти в управе, и узнать не можем, потому что непонятно, с какой стороны подступаться к расследованию. Вот поэтому, учитывая все твои выводы о возможности управлять Потоком и прочие чудеса…
– Мне уже страшно.
– Ничего, привыкай: еще и не такое будет. Так вот, мы решили оставить все, как есть.
– А именно?
– Ты и дальше будешь составлять эти свои описания. Желающих окажется предостаточно, не волнуйся! Но помимо самих описаний тебе предстоит составлять и возможные структуры влияния на жителей того или иного поселения. Сможешь?
Выполнимая задача. К тому же, пристально наблюдая за теми, кто будет проявлять интерес к составленным описаниям, можно найти и того злоумышленника, который все это начал.
– Почему бы и нет? Если сведений будет достаточно… вполне. Это все?
– Еще нет, не торопись. Поскольку ты все же обидел моего наставника, то должен понести наказание.
– Оно определено?
– Да, – Сари кивнула «скорпу»: – Приступай!
Я поднялся, потому что негоже встречать свою судьбу, да еще из столь высокопоставленных рук, на корточках. Маг покопался в складках своего плаща, потом приказал:
– Подставь ладонь!
Хис у моих ног не сделал ни малейшей попытки рассыпаться песком или предпринять иной защитный жест, следовательно, опасность мне не грозила. Но волнительно было, несмотря ни на что.
Маг вложил мне в руку что-то увесистое и улыбнулся:
– Владей, раз уж нарвался. 
На ладони лежала… хм, рука. Точнее, медальонный вариант панцирной перчатки, на раструбе которой отчетливо просматривалось изображение короны. Императорской.
– Что сие означает?
Принцесса беззаботно пожала плечами:
– Мне же нужно создавать свой Внутренний Круг, верно? Вот я и начинаю. Ты будешь моей Второй Дланью.
– А кто первая?
«Скорп» ответил довольной, но все же вымученной улыбкой.
Видя мое замешательство, Сари спросила:
– Недоволен? Хотел быть Первой Дланью?
– Да не то, чтобы… Вообще бы не хотел быть. Никакой.
Она хохотнула:
– Все вы такие! Думаешь, этот сразу согласился? Но с ним было проще: приказала, и порядок.
Укоризненно буркаю:
– А меня даже не спросили.
– Я почему-то знала, что этого делать не нужно.
– Чего?
– Спрашивать. Сбежал бы. Правда?
Киваю:
– Правда.
– Вот видишь! Так, а теперь, когда все главные дела переделаны… Я буду отдыхать! И праздновать!
Принцесса хлопнула каждого из нас по плечу и шагнула за ворота. В границы мэнора.
– Ваше Высочество!
Она, не оборачиваясь, погрозила пальчиком:
– Я же просила обращаться ко мне иначе. Забыл?
– Hevary, Ваши действия… Вы собираетесь провести Зимник в моем доме?
– Конечно. Я и браслет не снимала.
Принцесса уходит все дальше и дальше по аллее, а мне только и остается, что беспомощно хлопать губами. «Скорп» хохочет.
– Настолько смешно?
– Ты бы себя со стороны видел… Обхохочешься!
– Ах так, уже без малейшего уважения…
– Да будет тебе! Уважение… Все, парень: попался в сети, из которых спасения уже не будет. И какие могут быть церемонии между товарищами по несчастью?
В самом деле, никаких. Почему-то чувствую себя таким усталым, словно долго и упорно трудился, вроде бы достиг какого-то результата, но кажется: это вовсе не итог. Даже не привал, а коротенечкая передышка, после которой снова придется окунуться в работу… Лениво, не передать. Но есть одно такое слово…
– Я, пожалуй, пойду, – решает маг. – Поручаю Ее Непредсказуемое Высочество твоим заботам.
– Ишь, хитренький! Сам, значит, в кусты?
– Если честно, с удовольствием бы… Только не вижу рядом ничего подходящего. Ладно, до встречи в городе!
– На гуляниях, что ли?
– И не только на них!
Он помахал рукой и торопливым шагом припустил вниз по улице.
Однако темнеет, пора и мне домой, к теплому очагу, в заботливые руки матушки и невесты. И, судя по силуэту, кто-то из них как раз движется к воротам…
– Простите, это мэнор, носящий название «Келлос»?
Она подошла совершенно неслышно, даже снег, схваченный морозцем, ни разу не скрипнул. А может быть, это я такой тугой на ухо после всех сегодняшних переживаний. В любом случае, Хис спокойно роется в сугробе неподалеку – сможет защитить, если что. Правда, эта женщина не кажется опасной… Поправка: не казалась, пока не сняла капюшон шубы из тончайше выделанных беличьих шкурок.
Идеально правильный контур овального лица, такой не вылепить даже самыми искусными пальцами: ни ямочек, ни холмиков. Кожа – белоснежная, как самый лучший фарфор и такая же наполненная светом, как если смотреть через тонкий край чашки на пламя свечи. Губы не тонкие и не пухлые, соразмерные всеми остальным чертам, изогнутые в изящной, может быть, чуть высокомерной, но безупречно вежливой улыбке. Полукружья бровей кажется нарисованными, но она стоит так близко, что можно различить каждый волосок. Нос маленький, с небольшой горбинкой, но настолько плавных очертаний, что от крохотного изъяна кажется только совершенней. Внешние уголки лилово-темных глаз приподняты к вискам, ресницы не слишком длинные, но густые, словно кисти, которыми… Хаос, Вечный и Нетленный! Эльфийка. Самая настоящая. Живая. В Нэйвосе. Перед моим домом.
– Так это мэнор Келлос или я ошиблась?
А голос какой чудесный – словно колокольчик, но не пронзительный, из тех, которыми любят увешивать свои повозки селяне, а глубокий, мягкий и бархатистый.
– Вы не ошиблись, hevary.
– Вы здешний житель?
– Да, hevary.
– Тогда прошу, подскажите мне, где найти человека по имени Тэйлен?
Следовало бы спросить, с какой целью, но это будет уже настоящим хамством.
– Так зовут меня, hevary.
– О, я рада встретиться с Вами! Но, признаться, ожидала, что Вы окажете более… теплый прием и не заставите плутать по городу в поисках Вашего дома.
Ого, еще одна язва на мою несчастную голову… Постойте-ка! Что значит, она ожидала теплого приема? Какого еще приема?!
Наверное, на моем лице ясно и четко отразились все мысли, вызванные к жизни ехидным укором, потому что эльфийка уточнила:
– Вы же получили мое послание? В нем была указана точная дата приезда.
Послание? Ум-м-м-м-м… Впору завыть. То самое письмо, из-за которого меня арестовали! Вернуть его так никто и не собрался, следовательно, оно безвозвратно затерялось в Архиве «покойной управы». Остается уповать на то, что в нем не содержалось ничего сверхважного.
– Простите, hevary, но обстоятельства сложились таким образом… Я так и не успел ознакомиться с его содержанием.
Она удивленно повела бровью. Пришлось пояснить:
– Я получил письмо, но мне не позволили в него даже заглянуть.
– Почему?
– Посчитали, что оно представляет собой угрозу безопасности Империи, и изъяли.
Эльфийка не стала отпускать замечания о глупости служивых людей, хотя в лиловых глазах можно было многое прочитать по этому поводу.
– Что ж… Я охотно перескажу Вам его содержание. Но сначала хотела бы немного отдохнуть. Это возможно?
– Разумеется! Я провожу Вас.
Подаю руку гостье, поворачиваюсь и оказываюсь лицом к лицу с Ливин. Не знаю, догадалась ли она, что мэнор вознамерилась посетить эльфийка, или нет, но присутствие прекрасной молодой женщины рядом с намечающимся мужем не могло не пошатнуть только-только пришедшие в равновесие чувства: 
– Где же Вы так долго пропадали, Тэйлен?
Тоже своего рода колокольчик, а не голос. Только таким бьют набат.
– Простите, некоторые дела потребовали моего участия.
– Неотложные дела, разумеется?
– Вы весьма догадливы, Ливин.
– Это тоже одно из таких дел? – Прозрачно-зеленые глаза косятся в сторону эльфийки.
– О, она приехала…
– Чтобы лично передать восхищение трудами этого молодого человека, – поспешила мне на помощь гостья.
– Какими еще трудами?
– Он делает прекрасные переводы наших песен. Собственно, я решила посетить его дом, чтобы оказать посильную помощь в выполнении одного, особенно трудного перевода…
При этих словах эльфийка улыбнулась так двусмысленно, что щеки Ливин застыли, не в силах выбрать, что им делать: краснеть или бледнеть. А пришелица, безошибочно определив все оттенки замешательства моей невесты, усмехнулась и направилась по аллее без моей помощи, в каковой, похоже, и не нуждалась, потому что я, как ни приглядывался, так и не понял, оставляют ли изящные эльфийские сапожки следы на снегу.
– Вы намерены провести здесь всю ночь?
Растерянно таращусь на Ливин:
– М-м-м?
Взгляд девушки не предвещает ничего хорошего. Ну да ладно, будет еще ужин, после которого я преподнесу ей свой подарок, а там посмотрим, кто кого.
– Не желаете пройти в тепло?
– Кажется, здесь и так довольно жарко.
– Вот как? Смотрите, не сгорите!
И Ливин, гордо вскинув голову, поспешила к дому, а я стоял, смотрел ей вслед и не мог помешать улыбке карабкаться на губы.
Наступающий Зимник, похоже, окажется вовсе не скучным. Да и вся последующая жизнь – тоже. И самое странное, я этому рад. Наверное. Может быть.